С Днём рождения, Ванда Джун

Предисловие

Данная странички никак не связанна с содержимым сайта. Опубликовал её тут по одной очень простой причине, не смог найти её в интернете, поэтому решил выложить, дабы другие могли пользоваться и не искали неделями

Сценарий спектакля Театра-студии на Юго-Западе

Наверняка, режиссер переделывал текст, менял формулировки, что-то выкинул и что-то от себя дописал, как он всегда делает.
Одно уточнение, касающееся финала. У Воннегута существовало несколько авторских вариантов. Каждый персонаж, включая Пола и Ванду Джун, кому в руки попадало ружье, кого-нибудь (или всех) убивал. Или не убивал, т.к. ружье давало осечку. Белякович выбрал финал, где Гарольд кончает жизнь самоубийством. Но несколько раз опробовал и тот, где Гарольд остается жив, выходит и объявляет: "Осечка!". Остальные варианты финала он не трогал, они не имеют отношения к концепции спектакля.

КУРТ ВОННЕГУТ

С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ВАНДА ДЖУН
(сценарий спектакля Театра-студии на Юго-Западе)

Представление.
ПЕНЕЛОПА. Итак, добрый вечер. Меня зовут Пенелопа Райен. Мы покажем наивную пьесу — о тех, кому нравится убивать, и о тех, кому не нравится... убивать. Это трагедия. Когда она приблизится к развязке, мое лицо станет белее снегов Килиманджаро.
(Музыка)
ГАРОЛЬД. Я — Гарольд Райен, муж Пенелопы. Во всевозможных войнах я уложил человек 200 — как профессиональный солдат. Я и других зверей ухлопал не одну тысчонку, так, из спортивного интереса.
(Наплыв музыки)
ВУДЛИ. Доктор Норберт Вудли. Терапевт. Целитель. Я нахожу отвратительным, что убийце дано оставаться уважаемым членом человеческого общества. Доброта должна повсюду вытеснить насилие, иначе мы обречены. Да будет мир и спокойствие...
(Музыка)
ЛУЗЛИФ. Я — полковник Лузлиф Харпер. Сейчас я в отставке. Во время Второй мировой войны я сбросил на Нагасаки атомную бомбу, убив 74 тысячи человек разом. С этим грузом я живу не один десяток лет. В этой пьесе принимаю самое непосредственное участие.

Пенелопа, Пол, Вудли, Шатл.
ПЕНЕЛОПА. Итак, мы начинаем нашу пьесу. Мой муж Гарольд Райен — любитель убивать. Вот уже 8 лет считается пропавшим. Его самолет исчез в болотистой сельве в Амазонке. Он надеялся найти там алмазы величиной с арбуз. Пилотом у него был полковник Лузлиф Харпер, тот самый, который сбросил бомбу на Нагасаки. Так вот, они исчезли напару. С тех пор я живу одна в нашем доме, который превращен Гарольдом в музей его походов. С каким удовольствием он развешивал на стенах нашего дома чучела убитых им животных и прочие трофеи своих развлечений.
(Брейк)
ПЕНЕЛОПА. Да! А это мой сын — Пол. Он был малышом, когда исчез мой муж.
ПОЛ. Мама, ты слышишь, папа обязательно вернется. Мой отец — самый храбрый, самый лучший человек на свете. Он вернется! Я верю в это. (Пошел на 2)
ПЕНЕЛОПА. Ну вот видите, я же говорила вам: пьеса эта очень наивная. Дело в том, что у Гарольда сегодня день рождения.
ПОЛ. Ты слушаешь меня? (2я)
ПЕНЕЛОПА. Конечно.
ПОЛ. Никуда не ходи сегодня вечером. Может быть, папа вернется как раз сегодня, к своему дню рождения.
ПЕНЕЛОПА. О, Пол!..
ПОЛ. Но ведь ты замужем. У тебя есть муж!
ПЕНЕЛОПА. Призрак мужа, Пол...
ПОЛ. Он жив — запомни это! (Пошел на 3)
ПЕНЕЛОПА. Даже страховая компания так больше не считает.
ПОЛ. Ну и что? (3я)
ПЕНЕЛОПА. Ничего.
ПОЛ. Ну и все! А если уж тебе так надо бывать с кем-нибудь, нельзя ли, чтобы этот человек хоть чуточку походил на папу!
ПЕНЕЛОПА. Пол, я прошу тебя...
ПОЛ. Норберт Вудли, Герб Шатл... Как будто ты не могла никого получше найти, чем эти два придурка.
ПЕНЕЛОПА. Благодарю вас, сэр.
ПОЛ. Да! два придурка! Торговец пылесосами и чокнутый доктор!
ПЕНЕЛОПА. Почему же он чокнутый?
ПОЛ. Все в нашем доме знают, что он с приветом.
ПЕНЕЛОПА. Интересная новость.
ПОЛ. И он до сих пор живет у своей мамаши. Чокнутый! (Пошел на 4)
ПЕНЕЛОПА. Пол, ведь ты же знаешь — она без ног. По-твоему, он должен бросить мать-калеку, у которой нет ни мужа, ни денег.
ПОЛ. Как же это она без ног осталась? (4я)
ПЕНЕЛОПА. Много лет назад. В железнодорожной катастрофе. Тогда Норберт только начинал практиковать.
ПОЛ. Я этого не знал.
ПЕНЕЛОПА. Многие не знают.
ПОЛ. Прости. Но все равно он совсем не похож на нашего отца.
ПЕНЕЛОПА. Ах, Пол, откуда ты можешь помнить своего отца.
ПОЛ. Помню! Я все помню. (Пошел)
ПЕНЕЛОПА. Но ведь прошло столько лет... Наступает время, когда перестаешь верить в чудеса и ждать возвращения.
ПОЛ. Ты не имеешь права так говорить!
ПЕНЕЛОПА. Честное слово, настырность он унаследовал от Гарольда.
ПОЛ. Отец вернется, и все будет так, как надо! Имей терпение. А этот твой доктор...
ПЕНЕЛОПА. Пол, перестань!
ПОЛ. ...он только умеет, что пиликать на скрипке да по-дурацки разводить руками с видом миротворца. Мир! мир! да будет мир! Звонок! Бьюсь об заклад, что это он, твой доктор.
ПЕНЕЛОПА. Дверные звонки в нашей квартире — настоящие фонограммы голосов животных, гордость Гарольда.
ПОЛ.По особому заказу их изготовила фирма Аберкромби и Фитч. Та дверь, что впереди, хохочет как гиена, входная дверь рычит как лев. Ну вы, слышали.
ПЕНЕЛОПА. Ненавижу эти штуки.
ПОЛ. А мне нравится. Потрясающая вещь!
(Входит доктор)
ВУДЛИ. Мир вам, Пол и Пенелопа.
ПОЛ. Встречай гостей.
ПЕНЕЛОПА. Пол, замолчи!
ПОЛ. (тихо) Не замолчу. Пока этот чокнутый будет приходить к тебе, я не собираюсь молчать. И вообще я молчать не собираюсь.
ВУДЛИ. Пол, ты чем-то раздражен?
ПОЛ. Ничем.
ВУДЛИ. Вот и хорошо. Пенелопа...
ПОЛ. Доктор Вудли!
ВУДЛИ. Ым?
ПОЛ. Это с вами мама сегодня идет куда-то?
ВУДЛИ. Нет.
ПЕНЕЛОПА. Норберт...
ВУДЛИ. А разве ты... сегодня уходишь?
ПЕНЕЛОПА. Дело в том, что Герб Шатл пригласил меня на бокс.
ПОЛ. На бокс.
ВУДЛИ. Что ж... не забудьте захватить с собой побольше сигар... Пол, а ты, пожалуйста, ложись спать вовремя.
ПОЛ. Да? (Смеется, кривляясь)
ПЕНЕЛОПА. Норберт, я обещала Гербу еще три месяца назад сходить с ним на бокс.
ВУДЛИ. Ну что ж, заодно надо как-нибудь сводить тебя в реанимационную, где они отлеживаются после своих матчей.
ПЕНЕЛОПА. О, Норберт...
ВУДЛИ. Да, да, да. Это тоже очень забавное зрелище.
ПОЛ. Я тоже хочу посмотреть.
ВУДЛИ. И ты посмотришь. Да. Кстати, я зашел лишь затем, чтобы повидать Зельму. У нее было что-то типа аллергии.
ПОЛ. А она сегодня взяла расчет.
ВУДЛИ. Вот как?
ПЕНЕЛОПА. Да.
ПОЛ. У нас больше нет горничной. (заплакал)
ВУДЛИ. И что же случилось? Почему она взяла расчет?
ПЕНЕЛОПА. Из-за этих чучел. Она все время чихала и плакала. Пол!
ВУДЛИ. Ну что ж, это вполне естественно. Этим все и должно было закончиться. Каждый раз, как я прихожу сюда и натыкаюсь на эти воплощения бесцельного убийства, мне самому хочется плакать и чихать. Выкиньте вы весь этот мусор, сожгите все эти мумии. Не комната, а рассадник заболеваний!
ПОЛ. Все останется, как есть. (Пошел)
ВУДЛИ. Да, да. Конечно. Памятник человеку, который полагает, что самая большая нужда человечества — это носорожье мясо.
ПОЛ. Этот человек — мой отец. (Зар.)
ПЕНЕЛОПА. Норберт...
ВУДЛИ. Прости, Пол, но ведь ты не помнишь его, а я и вовсе не знаю. Но превращать квартиру в склад...
ПЕНЕЛОПА. Я прошу!
ВУДЛИ. Кстати, Пол, как твоя астма?
ПОЛ. Можете не беспокоиться.
ВУДЛИ. А как нарыв на пальце?
ПОЛ. Нарыв на пальце — прекрасно.
ВУДЛИ. Напрасно ты разговариваешь со мной таким тоном. Я вовсе не собираюсь оскорбить память твоего отца. Просто — как ваш домашний врач — я повторяю: у вас тут заболеет кто угодно.
ПЕНЕЛОПА. Норберт...
ПОЛ. (квакнул)
ВУДЛИ. Ну, как знаете.
ПЕНЕЛОПА. Я прошу, давайте договоримся не обижать друг друга. Ведь мне труднее, чем вам, поверьте. Пол, ты уже взрослый человек, чтобы позволять себе такое поведение.
ПОЛ. Все останется как есть!
ПЕНЕЛОПА. Но ведь никто ничего и не меняет.
(Звонок)
ПОЛ. Еще один гость! Встречайте!
ПЕНЕЛОПА. Это, наверное, Шатл...
ВУДЛИ. Пол, я беру все свои слова обратно. Мы прекратили этот разговор. Не будем больше возвращаться к подобной теме.
(Входит Шатл.)
ШАТЛ. Всем добрый вечер, Пенелопа, я за тобой.
ПОЛ. Добрый вечер.
ПЕНЕЛОПА. Это Герб Шатл. Он действительно торговец пылесосами. Ухаживает за мной вот уже четыре года.
ПОЛ. Ну что вы смотрите?
ШАТЛ. Действительно...
ПЕНЕЛОПА. Герб, проходи.
ШАТЛ. Да, да. (Пошел)
ВУДЛИ. По-моему, он пришел со своим пылесосом. Как это предусмотрительно с его стороны.
ПЕНЕЛОПА. Норберт!
ВУДЛИ. Да, доктор, вы видите, с чем я таскаюсь? Последняя модель: вибрационный адаптер с тремя клапанами. Противоударная система. Пылесборник 500 кубических сантиметров.
ПЕНЕЛОПА. Очередной шедевр?
ШАТЛ. Да.
ВУДЛИ. Так это кстати, что вы захватили с собой пылесос. Уволилась служанка. В доме развал. Чучела в антисанитарном состоянии. Можете начинать уборку со спальни хозяина.
ПОЛ. Ха-ха.
ПЕНЕЛОПА. Норберт, ради бога...
ШАТЛ. В чем дело? Доктор! Кто вы такой, чтобы указывать другим, что им делать в спальне хозяина?
ПОЛ. Он такой же друг семьи, как и вы.
ШАТЛ. Действительно.
ВУДЛИ. Да?
ПОЛ. А что?
ШАТЛ. Да ничего.
ПЕНЕЛОПА. Я вас прошу, пожалуйста, не обижайте друг друга...
ШАТЛ. Ради бога, ради бога.
(Спор)
ПЕНЕЛОПА. Ради меня! я вас прошу. (выходит вперед.) Вообще-то мужчины от меня шарахаются, хоть ты разбейся перед ними, мечтая о нежности и любви. Будто на мне какой-то пояс целомудрия: сказывается роковая репутация Гарольда. Но Герб Шатл...
ШАТЛ. Ты знаешь, Пенелопа...
ПЕНЕЛОПА. Да?
ШАТЛ. Мне иногда приходит в голову чудовищная мысль: а вдруг он вернется и поймает нас. Нет, я, конечно, не придаю этому глобального значения, просто приходит в голову. Ты слышишь?
ПЕНЕЛОПА. Гарольд?
ШАТЛ. Да, он просто убьет меня и будет прав по-своему. Такая уж у него натура, таков уж он есть.
ПЕНЕЛОПА. Или был... Да, но ведь мы ничего не сделали дурного, ты же знаешь.
ШАТЛ. Да, но вряд ли бы он стал разбираться.
ПЕНЕЛОПА. Что ж, может, и не стал бы. Так что ж ты предлагаешь, ты раздумал идти на бокс?
ШАТЛ. Боже упаси, Пенелопа. Я так долго ждал этого дня.
ПЕНЕЛОПА. Ты о чем?
ШАТЛ. Ты знаешь: в университете я был капитаном команды борцов...
ПЕНЕЛОПА. Ты мне когда-то говорил об этом.
ШАТЛ. Ну вот и все. Я в себе уверен. Нельзя бороться, не будучи уверенным в своих силах. А я был хорошим борцом. Но когда я встречаюсь с тобой и говорю себе: «Боже мой, вот рядом с тобой жена Гарольда Райена, одного из величайших героев всех времен...»
ПЕНЕЛОПА. Ну и что происходит?
ШАТЛ. Ничего. Моя уверенность испаряется, я начинаю что-то мямлить, за что-то извиняться. А когда еще и доктор Вудли здесь, я превращаюсь в идиота.
ПЕНЕЛОПА. Между прочим, этот разговор происходил месяца за три до того, как смерть Гарольда Райена была удостоверена официально.
ШАТЛ. Хотя я понимаю, ни в чем нельзя быть уверенным... В общем, Пенелопа, я долго готовился к нашему разговору. Теперь, когда Гарольд определенно вышел из игры и когда не надо думать, как бы не причинить зла Гарольду, тебе или Полу, — я хочу просить тебя стать моей женой.
ПЕНЕЛОПА. Герб, я тронута.
ШАТЛ. Только тогда моя уверенность ко мне вернется.
ПЕНЕЛОПА. Я понимаю.
ШАТЛ. Ты извини, но ведь ты меня не знаешь еще до конца. Я ведь на многое способен. Капитан команды борцов все-таки.
ПЕНЕЛОПА. Я понимаю. Подожди меня здесь. Я сейчас переоденусь.
ШАТЛ. Хорошо, я подожду. Между прочим, весь день чувствовал в себе такую уверенность. Потому-то у меня и торговля шла хорошо. Я в себе уверен, вид у меня уверенный, а это и в людей вселяет уверенность. Некоторые даже смеются, узнав, что я торгую пылесосами. Зато когда до них доходит, что за прошлый год я сделал 43 тысячи долларов, они перестают смеяться. На меня работают еще шестеро. И все, что мы вкладываем в дело, это моя уверенность. Она придает нам силы. А силы нужны. К сожалению, в этом мире время от времени драться все же приходится.
ВУДЛИ. Неправда! Доброта должна повсюду вытеснить насилие. Иначе мы обречены.
ШАТЛ. Одно из двух — или ты, или тебя живьем съедят.
ВУДЛИ. И это неправда. Или во всяком случае, так не должно быть.
ШАТЛ. Доктор, мне трудно проникнуться вашими идеями. Жизнь говорит совсем о другом.
ВУДЛИ. Нам надо прекратить швыряться друг в друга камнями. Прекратить поедать друг друга. Вот и всё. Всем прекратить и сразу...
ШАТЛ. Ну-ну. Пенелопа, мы опаздываем!
ПЕНЕЛОПА. Иду.
ВУДЛИ. Иначе наш шарик превратится в орудие Страшного суда.
ШАТЛ. Угу. Женщины вечно опаздывают. Пол, ты еще столкнешься с этим.
ВУДЛИ. Как жаль, что вы не хотите об этом подумать...
ШАТЛ. Ваши доводы у меня уже вот где сидят. Я одно хочу сказать: если уж выбрал президента, изволь поддерживать его, что бы он ни делал. Только так и можно сохранить государство. А ваши разговоры...
ПОЛ. Хе-хе.
ШАТЛ. Пол, я тебе послал набор гантелей.
ПОЛ. Ага.
ВУДЛИ. Да. Наша планета попала в ужасный переплет, а вместе с нею все наши браться и сестры.
ШАТЛ. Среди моих родственников нет маньяков. Говорите за себя.
ПОЛ. Я их получил три дня тому назад.
ШАТЛ. Кого?
ПОЛ. Гантели.
ШАТЛ. Ну и что?
ПОЛ. Ничего.
ВУДЛИ. Всяческие маньяки превратили наш милый, плодородный, взлелеявший нас шарик в орудие Страшного суда. Когда-нибудь какой-нибудь радар или компьютер примет ястреба или, там, метеорит за ракету — и конец человечеству.
ШАТЛ. Ой, господи, поговоришь с кем-нибудь вроде вас и хочется покончить самоубийством.
ПОЛ. Хе-хе!
ШАТЛ. Пол, я послал тебе набор гантелей. Ты их получил?
ПОЛ. Я же сказал. Три дня тому назад. Но я еще не смотрел.
ВУДЛИ. А может быть, всеобщий конец намечен на сегодня? Может, господь Бог другие варианты уже забраковал?
ШАТЛ. Пол! Начинай с самых легких гантелей. И каждую неделю увеличивай вес на парочку фунтов.
ВУДЛИ. А вдруг бог позволит каждому, кто жил когда-нибудь на свете, родиться заново, чтобы увидеть, чем все это кончится.
ПОЛ. А зачем увеличивать вес?
ШАТЛ. Иначе всё будет бессмысленно. Ты слыхал историю про парня, который каждый день носил на руках теленка вокруг коровника.
ПОЛ. Нет.
ВУДЛИ. И умер от ущемления грыжи.
ПОЛ. Ха-ха!
ШАТЛ. Думаете — очень остроумно?
ВУДЛИ. (К Полу.) Пол, тебе действительно не повредит, если начнешь с малого. Но не для того, чтобы стать сгибателем подков и железнодорожных рельсов.Не надо быть рабом собственной мускулатуры. Ты никогда не станешь таким атлетом, как любой из этих бедных убитых животных. Их сила в мускулах — твоя в разуме.
ПОЛ. Я выброшу эти гантели.
(Спор. Выход Пенелопы.)
ПЕНЕЛОПА. Джентльмены, я вас заставила ждать, приношу свои извинения. Как, хорошо для бокса?
ШАТЛ. Прекрасно.
ПОЛ. Чудесненько. Для бокса лучше не придумаешь.
ПЕНЕЛОПА. Пол, помолчи. Мне хотелось еще надеть шубку из ягуаровых шкур. Их всех убил сам Гарольд. Как вы думаете?
ШАТЛ. Прекрасно. Я никогда не видел этой шубки.
ВУДЛИ. Ради бога, Пенелопа, не надо! Не надо так легкомысленно хвастаться тем, что последние ягуары погибли ради тебя.
ШАТЛ. Что значит — не надо? Сегодня она выезжает в свет со мной. А вы что, собственно, хотите от нее? Чтобы всех этих несчастных ягуаров она вернула к жизни при помощи велосипедного насоса?
ПЕНЕЛОПА. Герб, прекрати. Всё, мы едем.
ШАТЛ. А то что же еще, тоже мне, голубочек невинный!
ПЕНЕЛОПА. Едем, Шатл. Пол, я вернусь поздно.
ШАТЛ. Так надо надеть эту шубку, Пенелопа. Вы же знаете публику! Почему мы должны принимать во внимание доводы доктора? У тебя прекрасная, редкая шубка, она наверняка идет тебе... Пол, ведь твоей маме шубка к лицу, правда?
ПОЛ. Мне все равно, в чем она...
ПЕНЕЛОПА. Герб, прекрати, едем.
ШАТЛ. Ты что, обиделся?
ПОЛ. Не ваше дело.
ПЕНЕЛОПА. Герб!
ШАТЛ. То есть как не мое? Я что-нибудь не так сказал? Давайте разберемся. Может, я что-нибудь не понимаю, может, что-нибудь случилось?
ПОЛ. Ничего не случилось. Папин день рождения сегодня — вот что! И всё! И всем наплевать на это!
ШАТЛ. Я не имел ни малейшего понятия. Что ж ты ничего не сказала.
ПОЛ. А ей плевать. Она уже не замужем больше. Хочет веселиться! Надеюсь, вам будет так весело, что вы лопнете со смеху. Доктор Вудли, я уверен, вы приготовили шуточки про папу получше прежних.
ШАТЛ. Послушай, ты меня, наверно, не понял. Давай-ка разберемся...
ПОЛ. Свихнуться можно, с ними разбирайтесь! Я отсюда мотаю!
ПЕНЕЛОПА. Ты куда?
ПОЛ. Куда угодно! А здесь я только могу, что реветь оттого, что забывают моего отца.
ШАТЛ. Что ты, Пол, для меня память твоего отца просто священна... Это чучело аллигатора, которое твоя мать подарила мне, это ведь он его подстрелил. Самая великолепная вещь у меня в квартире.
ПОЛ. Все говорят о том, какая теперь испорченная молодежь. А взрослые! Вы! (Убежал.)
ШАТЛ. Пол, постой! Ну я не знаю... Записался бы в секцию скаутов, как я ему советовал... знал бы уже, что мы все время друг друга задеваем, толкаем, лупим <друг друга>, и просто всячески валяем дурака. Может, попробовать вернуть его?
ВУДЛИ. Не надо. Хочет побыть один — пусть. Погорюет, позлится, и все пройдет, все же похорон-то не было.
ПЕНЕЛОПА. Я никогда, никогда не могла понять, когда эти похороны нужно было устраивать, и кого спрашивать, и что говорить...
ВУДЛИ. Хоть сегодня вечером.
ШАТЛ. У меня такое впечатление, будто меня обвели вокруг пальца. Хоть бы сказала мне, что сегодня день рождения Гарольда.
ПЕНЕЛОПА. И что тогда?
ШАТЛ. Ну, можно было бы как-нибудь отметить... для Пола. Взять его с собой на бокс, например.
ВУДЛИ. Детей на бокс не пускают.
ШАТЛ. Тогда можно было остаться дома и приготовить оленину. Или еще что-нибудь.
ВУДЛИ. Альбомы полистать...
ШАТЛ. Да, у одного моего знакомого холодильник битком набит олениной. Нет, я все-таки пойду притащу парня назад.
ВУДЛИ. Нам как раз это и нужно.
ПЕНЕЛОПА. Что именно?
ВУДЛИ. Чем больше Пол будет беситься сегодня, тем спокойнее он станет завтра.
ПЕНЕЛОПА. Да, если только он не вздумает убежать в парк.
ВУДЛИ. По-моему, после такого потрясения он просто примирится с тем, что его мать снова выходит замуж. (Пошел.)
ПЕНЕЛОПА. Единственное, что я ему запрещаю, это ходить в парк после захода солнца.
ВУДЛИ. Придется нам выставить Шатла. Он даже на свидание ходит с пылесосом.
ПЕНЕЛОПА. Это экспериментальная модель. Боится оставлять в машине. Как бы не угодила в лапы конкурентов.
ВУДЛИ. Ну и жизнь... (Пошел.)
ПЕНЕЛОПА. Лучший день в его жизни, это когда он стал «орлом скаутов». Норберт, ты можешь поручиться, что Пол не пошел в парк?
ВУДЛИ. Если ты так часто запрещала ему, уверен — он именно там.
ПЕНЕЛОПА. Нет, только не это. За последние 6 недель там убили шестерых, а полиция туда и не заглядывает.
ВУДЛИ. Надеюсь, Полу повезет.
ПЕНЕЛОПА. Но это же самоубийство.
ВУДЛИ. Если бы это было так, я был бы уже на том свете.
ПЕНЕЛОПА. Как это?
ВУДЛИ. Видишь ли, Пенелопа, вот уже два года, как я поставил себе за правило регулярно проходить через парк в полночь.
ПЕНЕЛОПА. Зачем?
ВУДЛИ. Чтобы доказать себе, что я не трус. Храбрость моя под сомнением, ты ведь знаешь, поскольку я всегда за мир.
ПЕНЕЛОПА. Вот уж не ожидала.
ВУДЛИ. Я и сам поражаюсь себе. Я кое-что знаю, чего не знает даже полиция — знаю, что в парке делается ночью. Ничего.
ПЕНЕЛОПА. А убийцы? В парке же убийцы!
ВУДЛИ. Меня-то они не убили.
ПЕНЕЛОПА. Норберт, мы должны спасти его!
ВУДЛИ. Если он в парке, только везение может его выручить. А этого добра пока что на всех хватает.
ПЕНЕЛОПА. Конечно, он ведь не твой сын.
ВУДЛИ. Нет. Но скоро будет. Если он сейчас в парке и выйдет невредим, я смогу сказать: «Ты и я — единственные мужчины, у которых хватило пороху пройти через парк ночью». (Пауза.) С этого уже можно начинать.
ПЕНЕЛОПА. Может, он пошел в кино?
ВУДЛИ. Наверно, он так и сделал.
ПЕНЕЛОПА. Если бы только он пошел в кино — я бы не волновалась.
(Звонок.)
ВУДЛИ. Как я ненавижу эту штуковину.
(Входит Шатл.)
ШАТЛ. А вот и я.
ПЕНЕЛОПА. Ты видел его?
ШАТЛ. Кого?
ВУДЛИ. Пола!
ШАТЛ. Конечно.
ПЕНЕЛОПА. С ним все в порядке?
ШАТЛ. Насколько мне известно — да.
ПЕНЕЛОПА. Но где же он, он возвращается?
ШАТЛ. Нет, удрал от меня. Он побежал, я за ним, а потом в парке я его потерял.
ПЕНЕЛОПА. В парке?!
ШАТЛ. Там так темно.
ПЕНЕЛОПА. Значит, он там...
ШАТЛ. По-моему, он заскочил туда в одном месте, а в другом выскочил.
ПЕНЕЛОПА. По-твоему.
ШАТЛ. Но зато потом я набрел на кондитерскую и купил именинный торт!
ВУДЛИ. Ах, как мило.
ШАТЛ. У них как раз остался торт. Кто-то заказал и не пришел за ним. На нем написано «С днем рождения, кто-то там такой...» О, «с днем рождения, Ванда Джун!» Ванду Джун можно срезать ножом.
ПЕНЕЛОПА. Ну, ты говорил с Полом?
ШАТЛ. Да, перед тем, как он убежал. Он сказал, что его отец носит ключ от квартиры на шее, и когда-нибудь мы услышим, как этот ключ поворачивается в замке.
ПЕНЕЛОПА. Надо найти его. Ты должен показать мне точно, где ты его потерял. А ты останься здесь на случай, если он вернется. Он больше ничего не говорил — только про ключ?
ШАТЛ. Кое-что добавил, не слишком приличное.
ПЕНЕЛОПА. Что? Что он сказал?
ШАТЛ. Чтоб я катился на быстром катере к такой-то матери.
ПЕНЕЛОПА. Боже мой... Идем, идем, Шатл.
ШАТЛ. Доктор, чтобы вам не было скучно, пропылесосьте спальню хозяина.

Лузлиф, Гарольд. (В темноте.)
ГАРОЛЬД. Ты куда ушел, эй, слышишь?
ЛУЗЛИФ. Да здесь я, здесь. Я никак не могу пройти, тут какая-то сетка.
ГАРОЛЬД. Ааа, сетка! Ты крутани ее, крутани — мое изобретение.
ЛУЗЛИФ. Изобретатель...
ГАРОЛЬД. Ну что?
ЛУЗЛИФ. Крутанул.
ГАРОЛЬД. Ну вот и всё. Черт побери, где же выключатель?
ЛУЗЛИФ. А!
ГАРОЛЬД. Ты что?
ЛУЗЛИФ. Дьявол побери, мне показалось — я опять в джунглях! Носорог!
ГАРОЛЬД. И не один. Ты там осторожней, посшибаешь всё. Где же этот выключатель?
ЛУЗЛИФ. Ха-ха-ха! Послушай, а знаешь что самое смешное?
ГАРОЛЬД. Что?
ЛУЗЛИФ. Что нас уже никто не ждет — бьюсь об заклад.
ГАРОЛЬД. Молчи. ты ничего не слышишь?
ЛУЗЛИФ. Ничего. А ты?
ГАРОЛЬД. Мне кажется — тут кто-то есть.
ЛУЗЛИФ. А по-моему, тут одни носороги. Но-со-ро-ги!
ГАРОЛЬД. Тише, иди сюда.
ЛУЗЛИФ. Куда?
ГАРОЛЬД. Ко мне.
ЛУЗЛИФ. Черт, опять сетка. Ты где?
ГАРОЛЬД. Я здесь.
ЛУЗЛИФ. Какие-то ступени... У тебя есть спички?
ГАРОЛЬД. Есть.
ЛУЗЛИФ. Зажги.
(Включается свет.)
ВУДЛИ. Добрый вечер!
ГАРОЛЬД. Я же говорил тебе — тут кто-то есть.
ЛУЗЛИФ. А я чего?
ВУДЛИ. Простите, джентльмены, могу я вам чем-нибудь помочь?
ГАРОЛЬД. Ну что ж, по крайней мере, вежливое обращение, ничего не скажешь.
ЛУЗЛИФ. Ага.
ГАРОЛЬД. Я думаю, сэр, вряд ли вы будете нам полезны.
ЛУЗЛИФ. Нам страшно, вы нас так напугали.
ГАРОЛЬД. Да, откровенно говоря, вы появились несколько неожиданно.
ВУДЛИ. Уж если откровенно, я испугался больше.
(Гарольд пошел.)
       Я находился в соседней комнате, услышал ваши голоса. Пришел сюда, включил свет, и...
ЛУЗЛИФ. Бах!
ГАРОЛЬД. Ну что, что, что ты не даешь поговорить с человеком.
ВУДЛИ. Я надеюсь — вы не грабители.
ГАРОЛЬД. Допустим, нет. Что дальше. Понимаете, мы не грабители, это уж точно.
ВУДЛИ. Да, но как же вы все-таки сюда попали?
ЛУЗЛИФ. Мы попали.
ГАРОЛЬД. Дверь была не заперта.
ЛУЗЛИФ. Она что, у вас никогда не запирается?
ВУДЛИ. Почему — не запирается?
ГАРОЛЬД. Ну хорошо, если запирается, то как вы сюда попали?
ВУДЛИ. ...Простите, а с кем я разговариваю? Вы что... может быть, вы старые друзья Гарольда Райена?
ЛУЗЛИФ. Да, мы друзья. Старые друзья Гарольда Райена.
ВУДЛИ. В таком случае, мне очень жаль... но я должен... сообщить вам, что Гарольд Райен погиб.
ГАРОЛЬД. Погиб? Какое окончательное слово.
ВУДЛИ. Мне очень жаль... но... я должен идти.
ЛУЗЛИФ. Нам так вас будет недоставать.
ВУДЛИ. Перестаньте шутить.
ЛУЗЛИФ. А кто шутит?
ВУДЛИ. Вы понимаете, это не моя квартира. Миссис Райен ненадолго вышла...
ГАРОЛЬД. А мы думали, что это уже и ваша квартира... Вы здесь как дома.
ВУДЛИ. Я сосед. Домашний врач. Живу через площадку. А сейчас я должен ехать в больницу. Срочный вызов.
ГАРОЛЬД. Ах вот оно как (что).
ВУДЛИ. Поймите, вам нельзя тут оставаться. Я передам миссис Райен, что вы заходили. Вы можете зайти попозже.
ГАРОЛЬД. Так значит с нею все в порядке. И она все еще миссис Райен.
ВУДЛИ. Да-да. (Выключил.) Будьте добры, выйдите, пожалуйста, у меня срочный вызов.
ГАРОЛЬД. И у нее все еще один ребенок... мальчик...
ВУДЛИ. Да, я прошу вас.
ГАРОЛЬД. А в каких, собственно, вы отношениях с миссис Райен?
ВУДЛИ. Пожалуйста, выйдите через эту дверь. Я врач, сосед, живу через площадку.
ГАРОЛЬД. И приходите в квартиру к миссис Райен, когда вам вздумается, чтобы исследовать ее здоровье, так сказать, детально?
ВУДЛИ. Вы должны выйти.
ГАРОЛЬД. Просто ее сосед и доктор — и всё?
ВУДЛИ. И жених! (Выключил.) Я вас прошу немедленно уйти, я спешу.
ГАРОЛЬД. Вот это да! жених... Ты слышишь, старик?
ЛУЗЛИФ. Ага.
ГАРОЛЬД. Ну что ж, надеюсь, вы будете очень счастливы.
ВУДЛИ. Надеюсь, я выключаю свет.
ГАРОЛЬД. Так вот где теперь выключатель.
ЛУЗЛИФ. А знаешь, что самое смешное?
ГАРОЛЬД. Что?
ЛУЗЛИФ. Что он, действительно, жених.
ГАРОЛЬД. Посмотрим. (Уходят.)
(Тут же входит.)
ЛУЗЛИФ. Ушел. (Прошел.) Я думаю, он нас не узнал. Интересно, кто первый нас узнает. В штаны, небось, напустит, а? Как бы мне-то штаны не промочить...
ГАРОЛЬД. Дом, милый мой дом. Я вернулся.
ЛУЗЛИФ. Одно, во всяком случае, ясно. По крайней мере, Пенелопа не выкинула весь этот твой хлам. Держу пари, мои вещички Алиса выкинула вон через недельку после отъезда.
ГАРОЛЬД. Ну так, может, ты сбегаешь домой, пока еще не очень поздно.
ЛУЗЛИФ. Ты что, домой? Домой! Я прям вот так вот весь. Домой!
ГАРОЛЬД. Мужчине нужен дом. Не придуривайся!
ЛУЗЛИФ. Хватит пороть ерунду! Хватит! Не надо командовать! Слишком много команд! Оставь всё это!
ГАРОЛЬД. Ну ладно, ладно. Всё! (Тихо.) Черт с тобой.
ЛУЗЛИФ. А знаешь, что самое смешное? Что теперь во всех журналах показывают голых баб. Раньше это было запрещено. А теперь, должно быть, отменили закон. Интересно, зачем отменили?
ГАРОЛЬД. (с лестницы) Лузлиф, будьте так добры, отправляйтесь домой, черт побери!
ЛУЗЛИФ. Зато мы нашли алмазы! Мы нашли алмазы! Я бы чувствовал себя дураком, если бы мы вернулись домой ни с чем, вот и всё.
ГАРОЛЬД. Скажи спасибо, что сам домой вернулся.
ЛУЗЛИФ. Скажи это моей Алисе. Или этой чертовой миссис Уиллер.
ГАРОЛЬД. Сам и скажешь.
ЛУЗЛИФ. Нет, старик, ты не знаешь моей тещи.
ГАРОЛЬД. За те 8 лет, что я проторчал с тобой в джунглях, я узнал миссис Уиллер лучше всех во вселенной.
ЛУЗЛИФ. Да... все-то я тебе не рассказывал.
ГАРОЛЬД. В тот раз, когда мы с тобой просидели на дереве 14 дней к ряду, ты пытался рассказать мне о ней всё!
ЛУЗЛИФ. Это я только так — прошелся по поверхности.
ГАРОЛЬД. Вся комната будто теней полна.
ЛУЗЛИФ. Тебе везет — тени. А у меня, небось, в доме будет полно людей, полно людей. А знаешь, что самое смешное?
ГАРОЛЬД. Ну иди, иди домой.
ЛУЗЛИФ. Самое смешное — что мы нашли эти дерьмовые алмазы. Ты-то и раньше был при деньгах, а я разбогател первый раз в жизни.
ГАРОЛЬД. Ну иди домой.
ЛУЗЛИФ. А можно я возьму твой кадиллак?
ГАРОЛЬД. Бери кадиллак и катись на нем хоть в пропасть, мне наплевать.
ЛУЗЛИФ. А ты на чем ездить будешь?
ГАРОЛЬД. Еще сто кадиллаков куплю.
ЛУЗЛИФ. А знаешь, что самое смешное с этим кадиллаком? Сидишь за баранкой — и такое чувство, будто ты упакован в жевательную резинку. Ни звука не слышишь, ни черта не чувствуешь. Вроде как другой кто-то ведет машину. Обалденная машина! Поеду домой — и всё узнаю.
ГАРОЛЬД. Вот-вот. Сходи узнай. Пока Алиса следы не замела.
ЛУЗЛИФ. Точно-точно. Черт ее знает. Во всяком случае, живет она там же. Тут одно привидение тихонечко подкралось, в окошко глянуло, а она там и есть.
ГАРОЛЬД. Прощайте, полковник. После восьми лет одуряюще тесного общения пришла пора расстаться. Я просто жажду уединения, чтобы собраться с мыслями перед интимнейшим воссоединением с плотью от плоти моей. А с тобой мы теперь можем не встречаться месяцами.
ЛУЗЛИФ. Месяцами?
ГАРОЛЬД. Ну да, я ведь не собираюсь завтра же тащиться к тебе и встревать в твою жизнь. Да и тебе делать этого не советую. Глава окончена. Старые друзья у развилки. Тебе налево, мне направо.
ЛУЗЛИФ. Опять я одинок. А знаешь, что самое смешное... Ведь парни-то на Луну слетали.
ГАРОЛЬД. На Луну! Герои нового времени! Сунули какого-то идиота в скороварку, покрепче запечатали и запустили на Луну. Ну что ж, должен признать — гостиная почти в таком же виде, как я ее оставил. А это что? Торт? «С днем рождения, Ванда Джун!» Какая еще, к черту, Ванда Джун!
НЕБЕСА
ВАНДА. Меня зовут Ванда Джун. Здравствуйте. Сегодня у меня был бы день рождения, но его не успели справить: меня грузовик с мороженым сбил! И я умерла. Зато теперь я на небе! Потому родители и не забрали торт из кондитерской.
          А я вовсе и не обижаюсь на того шофера, хоть он и пьяный меня переехал. Это не больно. Словно комарик укусил. А здесь я такая счастливая! Тут так весело!
          Даже хорошо, что шофер напился. Если бы он не напился, я еще долго-долго не попала бы на небеса. Пришлось бы ходить в школу, а потом поступать в колледж учиться на маникюршу. А еще надо было бы выходить замуж, заводить детей и все такое. А теперь можно играть и играть — сколько влезет! Захочешь леденца на палочке, красненького, — его тут же и дадут! У нас наверху тут все счастливые: и зверушки, и солдаты убитые, и те, кого на электрический стул посадили, и все-все. Кто бы из-за чего ни попал сюда — все только рады и довольны. И никто не обижается. Все слишком заняты, потому что мы все время играем — кидаем кольца. Так что, если вам хочется убить кого-нибудь, — даже не раздумывайте! Прямо сразу и убивайте! Кого бы ни прикончили — он только расцелует вас за это!
          Тут у нас наверху есть убитые солдаты — так они просто обожают и шрапнель, и танки, и штыки, и всякие там пули «дум-дум»: ведь они могут теперь все время играть в кольца и пить пиво. У нас и качели и карусели, и нигде не надо ничего платить.

ЛУЗЛИФ. Когда Пенелопа спросила меня, как я сбросил бомбу на Нагасаки, толком я не ответил... Чего там. Не из легких вопрос-то. Понимаешь ли... все ж ведь не объяснишь — и что такое служить в авиации, и все эти приказы, и так далее. И каково, сидя в кабине, смотреть с высоты на землю. Когда я вернулся с войны, наш приходской священник попросил меня выступить в церкви перед скаутами. Ну, я выступил. Собрание было вечером в четверг. Я когда-то сам был в этом отряде скаутов. Правда, «Орлом скаутов» я так и не стал. Но вот ведь какое дело — то есть с ребятами этими, которые до «Орла» добираются: вид у них такой загнанный и неприкаянный, будто они до смерти устали искать работу, которая, кроме них, и даром-то никому не нужна. Вся грудь разными значками увешана... А иначе как станешь «Орлом скаутов»? У меня, помнится, больше 5-6 значков так и не бывало никогда. А единственный, о котором я помню, за что мне дали, — значок здравоохранения. Велели выяснить, как обстоят дела с городской канализацией. Господи, оказалось, что все просто сбрасывали в нашу речку. И ее еще называли «Сладкая»... Давно это было, а вот вспомнилось и никак из головы не выходит. Еще один значок можно было заработать за катание на роликовых коньках... У нас была специальная площадка, чтобы на роликах кататься. Однажды я там подрался. Я был на роликах, а тот парень — в кедах. У него было надо мной колоссальное превосходство. Маленький такой парнишка, а измолотил меня в кровь. Потом я хохотал до смерти — никогда не лезь драться, если ты на роликах. Господи! Помню, бывало, мать заставляла меня бананы не глотать сразу, а жевать целую минуту, чтобы не заболел. Поневоле задумаешься — все ли, чему нас учили в детстве родители, правда...
Гарольд, Пенелопа.
ГАРОЛЬД. В тот вечер, когда я встретил Пенелопу, я был без бороды, так что попытайтесь вообразить, что бороды у меня нет. На самом-то деле как мужчина я сейчас гораздо интереснее. А если уж говорить о здоровье, то, безусловно, я сейчас в лучшей форме. В общем, вернулся я тогда из Кении — и вижу, что моя третья жена, Милдред, подобно двум предыдущим, превратилась в пьяную шлюху. Если судить по моему опыту, получается, что среди женщин алкоголизм распространен гораздо шире, чем среди мужчин. И вот сажусь я в свою машину (изображает)... Еду по вечерним улицам — и вдруг вижу вывеску... «На небесах. (Шницеля и закуски)».
ПЕНЕЛОПА. Что-нибудь закажете, сэр?
ГАРОЛЬД. А что ж, крошка, пожалуй. Сколько тебе лет?
ПЕНЕЛОПА. 18...
ГАРОЛЬД. Одну газель, одну антилопу, и одного оленя... гм, лучше косулю.
ПЕНЕЛОПА. Что вы сказали?
ГАРОЛЬД. Шницель. Чуть недожаренный, пожалуйста, и целиком луковицу. Буду грызть ее, как яблоко. Вы меня поняли?
ПЕНЕЛОПА. Да, сэр. (Зрителям.) Автомобиль у него необычайный! Кадиллак, но с рогами водяного буйвола там, где полагается быть бамперу. Что будете пить?
ГАРОЛЬД. Деточка, а в котором часу ты кончаешь работу?
ПЕНЕЛОПА. Простите, сэр, я помолвлена, и скоро свадьба. Мой жених озвереет, если я пойду куда-нибудь с другим.
ГАРОЛЬД. А ты никогда не мечтала о том, что в один прекрасный день встретишь симпатичного миллионера?
ПЕНЕЛОПА. Я помолвлена!
ГАРОЛЬД. Крошка, я тебя очень люблю!
ПЕНЕЛОПА. Но вы даже не знаете меня!
ГАРОЛЬД. Ты женщина. А женщин я хорошо знаю.
ПЕНЕЛОПА. Бред какой-то...
ГАРОЛЬД. Судьба часто кажется бредом... Словом, ты выходишь за меня замуж.
ПЕНЕЛОПА. А чем вы занимаетесь... ну, чтобы жить?
ГАРОЛЬД. Мне было 16 лет, когда мои родители погибли в автомобильной катастрофе. Они оставили мне пивоваренный завод и бейсбольную команду. И кое-что еще. Чтобы жить, я живу. Только что вернулся вот из Кении — это в Африке. Охотился там на Мау-Мау.
ПЕНЕЛОПА. Это что — зверь такой?
ГАРОЛЬД. Да — с черной шкурой. Что-то вроде человека.
Пол и Гарольд.
ПОЛ. Мам! Герб! Доктор Вудли! Есть кто-нибудь дома? Торт?! «С днем рождения, Ванда Джун!»... Кто это Ванда Джун? (Увидел Гарольда.)
ГАРОЛЬД. Хеллоу.
ПОЛ. А вы...
ГАРОЛЬД. Ты хочешь что-то спросить?
ПОЛ. А вы... А вы... не...
ГАРОЛЬД. Ну спрашивай же!
ПОЛ. А вы не знаете, кто это — Ванда Джун?
ГАРОЛЬД. Нет, судьба отказала мне в сопричастности к этой захватывающей тайне...
ПОЛ. А вас не обидит, если я спрошу, кто вы такой?
ГАРОЛЬД. Не обидит ли меня? Господи, конечно же обидит! Я друг твоего отца.
ПОЛ. А как вы...
ГАРОЛЬД. Меня впустил сюда человек, назвавшийся вашим домашним врачом.
ПОЛ. Доктор Вудли?
ГАРОЛЬД. Доктор Вудли.
ПОЛ. А тут есть еще кто-нибудь, кроме вас?
ГАРОЛЬД. Не знаю. Доктора срочно куда-то вызвали. По-моему, роды.
ПОЛ. А где мама?
ГАРОЛЬД. Как же это ты не знаешь, где твоя мать? Она что — надевает мини-юбку и уходит пьянствовать на всю ночь?
ПОЛ. Кажется, они с Гербом Шатлом пошли на бокс.
ГАРОЛЬД. Герб Шатл? Пора начинать составлять список. А ты, значит, слоняешься по улицам, пока твоя мать бог знает где.
ПОЛ. Я пошел в кино посмотреть одну комедию, но по дороге передумал.
ГАРОЛЬД. А почему?
ПОЛ. Когда на душе так паршиво — смех не поможет.
ГАРОЛЬД. Ну-ну.
ПОЛ. Когда вы дружили с отцом?
ГАРОЛЬД. Всю жизнь.
ПОЛ. Говорят, он был очень храбрым.
ГАРОЛЬД. А что, и этот... как ты его назвал, Герб Шатл, тоже так говорит?
ПОЛ. Он... отцу просто поклоняется.
ГАРОЛЬД. А кто он такой, как его...
ПОЛ. Герб Шатл — он торгует пылесосами.
ГАРОЛЬД. Вот оно что... И вот однажды он приходит в дом, чтобы продемонстрировать свой товар, а твоя мать в это время... надо же так случиться, в очаровательном дезабилье?
ПОЛ. Она с ним в колледже познакомилась. Они там вместе учились. У нее диплом магистра по английской литературе.
ГАРОЛЬД. Какое безумие. Давать красивой женщине образование — все равно что лить мед в точные швейцарские часы. И то и другое портится. А доктор — он тоже обожает твоего отца?
ПОЛ. Он все время его оскорбляет.
ГАРОЛЬД. Великолепно.
ПОЛ. Что ж тут хорошего?
ГАРОЛЬД. Придает жизни пикантность!
ПОЛ. При мне он этого себе не позволяет, конечно. Только когда говорит с матерью. Знаете, как он назвал однажды отца? Святой Гарольд, покровитель таксидермистов!
ГАРОЛЬД. А чем он занимается по части спорта?
ПОЛ. Ничем! Играет на скрипке в любительском квартете врачей.
ГАРОЛЬД. Хм, тогда я уверен — он убил немало врагов.
ПОЛ. В Корее он был санитаром. А вы с отцом были на какой-нибудь войне?
ГАРОЛЬД. «На войнах, в сраженьях, походах и стычках...» Спроси лучше, где мы не были.
ПОЛ. Расскажите что-нибудь о папе.
ГАРОЛЬД. О папе? Ну назови любую страну.
ПОЛ. Англия!
ГАРОЛЬД. Тьфу, черт.
ПОЛ. Что? Папа никогда не был в Англии?
ГАРОЛЬД. Да был. Сидел и киснул за письменным столом! За столом! Его заставляли планировать мероприятия по защите от воздушных налетов! Ведь город не может ни сбежать, как трус, ни сражаться, как мужчина. А этот выбор между бегством и дракой — был самым главным в жизни Гарольда Райена. Спроси-ка лучше про Испанию. Там он был самым молодым солдатом. В бригаде Авраама Линкольна. Он был знаменитым снайпером. Его все звали Лапикадуро-Жало.
ПОЛ. Лапикадуро-Жало?
ГАРОЛЬД. Ну помнишь, как это, помнишь, как это там... «О смерть, где твое жало?» Он застрелил не меньше 50 человек и несколько сот ранил!
ПОЛ. Жало...
ГАРОЛЬД. А сейчас спроси-ка лучше про то, как нас с парашютом забрасывали в Югославию. мы были там в партизанах, воевали с фашистами.
ПОЛ. Расскажите!
ГАРОЛЬД. Я сам видел, как твой отец дрался врукопашную с майором Зигфридом фон Кенигсвальдом — известным палачом Югославии.
ПОЛ. Расскажите об этом!
ГАРОЛЬД. Днем мы прятались, ночью дрались. Однажды на заходе солнца мы с твоим отцом, наблюдая за дорогой в бинокль, увидели черный мерседес, как раз, когда он подъезжал к харчевне в этой деревне. За ним ехал эскорт — два мотоциклиста и бронемашина. И вот из мерседеса как раз и вышел один из самых отвратительных людей истории, палач Югославии...
ПОЛ. Ух ты!
ГАРОЛЬД. Мы вымазали черным руки и лица. В полночь вышли из леса и пробрались в деревню. Она называлась Моравич. Запомни это название.
ПОЛ. Моравич...
ГАРОЛЬД. Мы подобрались сзади к часовому, и твой отец перерезал ему глотку так, что он и звука не проронил.
ПОЛ. Ох!..
ГАРОЛЬД. Что — не нравится? Да, сталь холодна, а пуля, думаешь, лучше?
ПОЛ. Не знаю...
ГАРОЛЬД. Дальше еще почище будет. Может, не надо?
ПОЛ. Продолжайте.
ГАРОЛЬД. На заднем дворе мы поймали еще одного фрица. Твой отец задушил его куском струны от рояля. Он был настоящим виртуозом фортепьянных струн. Ведь это лучше, чем ножом, правда? Если, конечно, не разглядывать лицо. Оно делается такого странного оттенка, вроде баклажана. Надо бы спросить этого твоего доктора — почему бы? Короче говоря, с черного хода мы просочились в гостиницу и с разрешения администрации подсыпали яду в вино шестерым немцам, которые там вовсю пировали.
ПОЛ. А где вы достали яду?
ГАРОЛЬД. У нас были ампулы с цианистым калием. Полагалось разгрызть их и проглотить, если нас поймают. Но твой отец счел, что немцам в тот момент они были куда нужнее, чем нам.
ПОЛ. И один из них был палач Югославии?
ГАРОЛЬД. Палач был наверху! Но он бросился по лестнице вниз — его ребята прощались с жизнью и их последние волеизъявления и заветы потомкам очень уж были громкими. И вот твой отец обратился к нему на чистейшем немецком языке. Он ему научился во время войны в Испании.
       «Майор, тут произошла прискорбнейшая трагедия с Вашими телохранителями. Я Гарольд Райен из Соединенных Штатов Америки, а вы, насколько мне известно, палач Югославии».
(Затемнение. Монолог Палача.)
НЕБЕСА
Фон Кенигсвальд. Йа, йа. (Пауза.) Я — майор Зигфрид фон Кенигсвальд. Меня называли Палачом Югославии за то, что очень многих я замутшиль пытками и расстрелял. Или повесил. Мы разбивали им головы. Или вешали на фонарях. Или делали уколы со всякой гадостью. Как-то раз мы убили одного типа апельсиновым соком. Произошло крушение поезда, два товарных вагона с апельсинами смяло в лепешку. Так что у нас было море апельсинового сока — просто смешно... В тот день мы допрашивали того парня, а он не хотел говорить. И тут смотрю — кто-то наполняет шприц апельсиновым соком! Ха-ха!
       Шла партизанская война. Кто партизанил, кто нет — понять было невозможно. А если кого и схватишь — в руках у тебя просто мирный житель.
       Этот Гарольд Райен — он рассказывает, что говорил со мной на чистом немецком языке! Он так же говорит по-немецки, как моя задница жует чуингам.
       Рад был услышать наконец, что он сказал в своей замечательной речи, перед тем, как убить меня. В тот раз я совершенно ничего не разобрал. Я думал, он литовец или что-то вроде этого.
       Представляете, как можно ошибиться.
       Единственное, что я понял, — что он был страшно горд чем-то. У него был автомат, он его на меня наставил. По лесам тогда слонялись толпы всяких ненормальных, и все почему-то были ужасно гордыми, и у всех были автоматы. Они все жаждали мести.
       Гарольд Райен говорит, что убил две сотни парней. Держу пари, что я убил, пожалуй, раз в 100 побольше. Но все это, конечно, ерунда по сравнению с тем, что делал этот свихнувшийся Лузлиф. Для нас-то с Гарольдом это был тяжелый труд! Надеюсь, в книге рекордов это зачтется. Следовало бы хоть какую-нибудь маленькую звездочку или еще что-нибудь в таком духе назвать в честь тех ребят, которым это дело так нелегко давалось.

       И вот я тут, на небесах, вместе с малышкой Вандой Джун. Но меня не грузовик с мороженным переехал! Гарольд Райен задушил меня голыми руками. Совершенно профессионально! У меня вылезли глаза на лоб. Язык — наружу красным бананом... И полные штаны! Все сразу!
       Помню, в день своей смерти, проснувшись утром, я сказал: «А ведь чудный нынче выдался денек! И что за чудное местечко на планете!» Чудесное местечко. Вся планета была чудесная.
       Тогда, в Югославии, Гарольд Райен перестал вдруг говорить по-немецки. Переключился на английский, так что я все-таки смог получить кое-какое представление о том, почему это он так разошелся. Ему, видите ли, нужно было отомстить за того парня, которого мы убили апельсиновым соком. Удивительно — и как он только узнал об этом! Нас было трое при этом — я и два военных врача. Должно быть, настучал кто-то из тех, кто убирал потом за нами.
       Если бы я дожил до конца войны и меня притянули бы за военные преступления и все такое, на суде я бы сказал: «Я солдат, и как положено хорошему солдату, я точно выполнял приказы. Это Гитлер приказал мне убить того парня апельсиновым соком».
       — Убивайте, убивайте!
       — Я выполнял приказ! Я выполнял приказ!

Гарольд, Пол.
ГАРОЛЬД. Моравич! Запомни это название.
ПОЛ. Моравич.
ГАРОЛЬД. Это слово будет жить в веках. Там Гарольд Райен уничтожил палача Югославии. Моравич!
ПОЛ. Когда вырасту — обязательно съезжу в Моравич.
ГАРОЛЬД. Боюсь, там тебе не найти уже ничего интересного. Деревни больше не существует.
ПОЛ. Почему?
ГАРОЛЬД. Немцы всех, кто там жил, расстреляли. Потом сравняли с землей, распахали и засадили хорошо удобренную землю турнепсом и капустой. Они жаждали мести за убийство палача Югославии. По их идиотским понятиям, твой отец укокошил все равно что «Орла скаутов». Спортивными играми занимаешься?
ПОЛ. Хотел, было, в футбольную секцию записаться, да мама вот боится, как бы мне там не покалечиться.
ГАРОЛЬД. Но там ведь и положено время от времени калечиться.
ПОЛ. Доктор Вудли говорит, что видел сотни ребят, навсегда изувеченных футболом. Он говорит, что на войну берут всех, кроме футболистов.
ГАРОЛЬД. И тебя не волнует, что твоя мать помолвлена с таким типом?
ПОЛ. Они не помолвлены.
ГАРОЛЬД. Нет?
       Он-то, по-моему, думает, что — да. Он мне сам сказал.
ПОЛ. Ах, нет! нет! нет! Не может быть, стыд какой!
ГАРОЛЬД. Ты очень хороший мальчик.
ПОЛ. Нет! нет!
ГАРОЛЬД. Мне бы хотелось воспользоваться туалетом.
ПОЛ. Да, конечно.

Шатл, Пенелопа, Пол.
ПЕНЕЛОПА. Пол, ты дома! Слава богу! С кем ты разговаривал?
ШАТЛ. Прямо гора с плеч. Пол, куда ты убежал от меня?
ПЕНЕЛОПА. Где ты был? Что это с тобой?
ШАТЛ. Малыш, а мы добыли именинный торт! Ты видел торт?
ПЕНЕЛОПА. Что с тобой?
ШАТЛ. Это я его купил.
ПОЛ. Ничего... Мам...
ПЕНЕЛОПА. Да.
ПОЛ. Ты помолвлена с доктором Вудли?
ПЕНЕЛОПА. Как ты со мной разговариваешь?
ПОЛ. А что — выходит, теперь доктор Вудли будет моим Отцом?
ПЕНЕЛОПА. Да.
ПОЛ. Я не хочу, ты слышишь? Я не хочу!
ПЕНЕЛОПА. Пол, успокойся.
ПОЛ. Ааа!
ШАТЛ. Пенелопа, это и мой вопль.
ПОЛ. Я жить не хочу больше!
ШАТЛ. Бедный малыш...
ПОЛ. Я убью себя!
ШАТЛ. Жена Гарольда Райена теперь решила выйти замуж за голубенькую маргаритку! Это конец западной цивилизации, или я уже больше ничего не понимаю! Это же махровое идиотство!
ПОЛ. Ты не выйдешь за него замуж!
ПЕНЕЛОПА. Пол, успокойся.
ПОЛ. Уййй!!!
ШАТЛ. Выходите лучше за меня.
ПЕНЕЛОПА. Спасибо, Герб. Ты чудесный человек. Все тебя уважают за то, что ты сделал для скаутов и юношеского спорта...
ШАТЛ. Это означает «нет». Я слишком зазевался на старте. Так ведь, правда, я слишком уважал вас.
ПЕНЕЛОПА. Вы чудесный человек.
ШАТЛ. Что же тут чудесного, если я проиграл.
ПОЛ. Я убью себя!
ШАТЛ. Бедный малыш!
ПОЛ. Не трогайте меня!
ШАТЛ. Как, по-твоему, ведь правда — лучше бы твоя мама вышла замуж за меня, а не за него?
ПОЛ. Идите вы все к черту!
ПЕНЕЛОПА. Герб, тебе, действительно, лучше уйти.
ШАТЛ. Да. Все мои мечты рухнули. А все-таки мы вместе пережили много хорошего. Правда, Пенелопа?
ПЕНЕЛОПА. Правда.
ШАТЛ. Что ж, все было очень мило, пока не кончилось. Спасибо за воспоминания.
Пенелопа, Пол, Гарольд.
ПЕНЕЛОПА. Что, Норберт еще здесь?
ПОЛ. Нет.
ПЕНЕЛОПА. А кто же в той комнате? Я слышу шаги.
ПОЛ. Друг отца.
ПЕНЕЛОПА. Какой такой друг отца?
(Входит Гарольд.)
ГАРОЛЬД. Как поживаете, миссис Райен? О вашей красоте я был наслышан, и слухи подтвердились. Я не помешал?
ПЕНЕЛОПА. Нет, нет.
ГАРОЛЬД. Я тут помимо воли подслушал, будто вы снова выходите замуж.
ПЕНЕЛОПА. Мне сделал предложение наш домашний врач. Полу необходима мужская рука, общение с мужчиной...
ГАРОЛЬД. Так, значит, Полу нужна мужская рука?
ПЕНЕЛОПА. Пол, этот человек... твой отец.
ПОЛ. Как?
ГАРОЛЬД. Подойди ко мне, мой мальчик! Твой отец дома!
ПЕНЕЛОПА. Подойди к нему.
(Они обнялись.)
ГАРОЛЬД. Пенелопа...
ПЕНЕЛОПА. Дай время, Гарольд... дай время... мне надо прийти в себя... ты жив.
ГАРОЛЬД. От того, что я мертв, ты уже пришла в себя?!
ПЕНЕЛОПА. Приходить в себя, видимо, каждый раз нужно заново. Мне нужно время, но я постараюсь.
ПЕНЕЛОПА. Да какое же время ты при этом имеешь в виду: полчаса? час?
ПЕНЕЛОПА. Не знаю, я ничего не знаю.
ГАРОЛЬД. Что-то наше воссоединение прошло совсем не так, как я воображал.
ПЕНЕЛОПА. Мог бы хоть телеграмму дать, или хоть позвонил бы...
ГАРОЛЬД. Думал, будет честнее начать жизнь заново просто так, попросту, без репетиций.
ПЕНЕЛОПА. Ну вот результат: честный неотрепетированный клинический шок.
Те же + Вудли.
ГАРОЛЬД. (Рык Гарольда.) Звонки еще работают?
ВУДЛИ. Мир вам, Пол и Пенелопа. (Полу.) Ты, я вижу, жив-здоров? (Гарольду.) А, так вы вернулись?
ГАРОЛЬД. Да, вернулся.
ПЕНЕЛОПА. Вы что, знакомы?
ВУДЛИ. Сегодня познакомились, только что.
ПЕНЕЛОПА. Как это четко и по-деловому.
ГАРОЛЬД. Как вызов, доктор, надеюсь, выгодное дельце?
ВУДЛИ. Ребенка принял полицейский.
ГАРОЛЬД. Вот невезение. Придется теперь делиться гонораром.
ВУДЛИ. Ты плачешь, Пенелопа?
ГАРОЛЬД. Она счастлива, потому и плачет.
ПОЛ. Доктор Вудли, вы знаете, кто это?
ВУДЛИ. Я как-то не расслышал имя. Друг твоего отца?
ПОЛ. Это отец и есть.
ПЕНЕЛОПА. Норберт, познакомься, пожалуйста. Гарольд — мой муж. Гарольд! Доктор Вудли — мой жених. Спокойной ночи, милый!.. (Чмокает.) Спокойной ночи, милый! (Чмокает.) Хотите — сидите, хотите — уходите. Болтайте, ругайтесь, плачьте, веселитесь — делайте все, что пожелаете. Рассудок меня покинул, спокойной ночи.
ВУДЛИ. Мне кажется, я тоже... того... что же теперь?
ГАРОЛЬД. Что теперь? Разумеется, вы сейчас же уходите. Мы ведь не будем поднимать вопрос, чей это дом?
ВУДЛИ. Нет.
ГАРОЛЬД. Чей это сын и чья это жена! В нашем хозяйстве сейчас не может быть ничего нелепее, чем жених. До свидания!
Пол, Гарольд.
ПОЛ. Папа, а полковник Лузлиф жив?
ГАРОЛЬД. Жив и здоров. Пошел домой. Желает слегка огорошить своих домашних.
       А твоя мать часто бывает такой неуравновешенной?
ПОЛ. Да, на нее временами нападает ужасная сонливость.
ГАРОЛЬД. А что же ты не идешь спать, сынок?
ПОЛ. Не могу насмотреться на тебя.
ГАРОЛЬД. Насмотришься завтра-послезавтра. Иди!
ПОЛ. А знаешь, что сказала про тебя наша учительница литературы?
ГАРОЛЬД. Нельзя с этим подождать до завтра?
ПОЛ. Она называет тебя легендарным. Я написал сочинение о тебе, она сказала: «Твой отец легендарный герой из золотого века героев».
ГАРОЛЬД. Очень любезно с ее стороны. Иди в кровать и спи до отвала. А утром скажешь ей спасибо.
ПОЛ. Завтра суббота. К тому же она умерла.
ГАРОЛЬД. Как умерла?
ПОЛ. Ее убили в парке месяца два назад. Днем. Она возвращалась домой с собрания общества «Африканские фиалки». И ее тюкнули.
ГАРОЛЬД. Ты пойдешь спать?
ПОЛ. Иду. Если не достучишься до мамы, приходи ко мне. У меня двухэтажная койка.
ГАРОЛЬД. Пенелопа, дорогая, ты меня слышишь, любимая? Ты знаешь, почему я выжил все эти кошмарные годы? прошел лихорадку и болотные топи? Твое небесное лицо, Пенелопа, жена моя, сияло передо мной, подымая меня с колен, заставляя осилить еще шаг, еще на шаг стать ближе к дому. Скажи, когда еще любовь преодолевала столько трудностей, сколько преодолела моя любовь к тебе. Когда еще любовь требовала столько мужества от мужчины? Когда еще мужчина столько совершал ради своей любимой?
ПЕНЕЛОПА. Сегодня здесь никто не может дать другому земную радость. Будет и завтра день.
ГАРОЛЬД. (Замечает народ.) Конец первого действия.

II ДЕЙСТВИЕ

Лихорадка, Пол идет за Гарольдом.
ПОЛ. Папа...
ГАРОЛЬД. О...
ПОЛ. Папа...
ГАРОЛЬД. О... Отстань, отстань, Пол, от меня, сейчас все пройдет...
(Оба ушли.)
(Гарольд появился опять. За ним Пол и Пенелопа.)
ПОЛ. (за сценой.) Мама, скорей, скорей же.
ГАРОЛЬД. О!..
ПЕНЕЛОПА. Что с ним случилось, Пол?
ПОЛ. Он говорит — тропическая лихорадка, говорит — сейчас пройдет. Но это продолжается уже два часа.
ГАРОЛЬД. О...
ПОЛ. Мам, он весь трясется, стонет, потеет, стучит зубами. Может, врача вызвать?
ПЕНЕЛОПА. А он тебе не говорил, что надо делать?
ПОЛ. Он толком и говорить не может.
ПЕНЕЛОПА. Зови доктора Вудли.
ПОЛ. Ты думаешь?
ПЕНЕЛОПА. Так не другого выхода. Беги за ним.
Пол побежал. Одновременно стоны Гарольда.
ПОЛ. (у колонны) Мам, а что ему сказать?
ПЕНЕЛОПА. Да ничего не сказать. Приведи и все. Быстрее, Пол.
ПОЛ. Ага. (Побежал.)
(Стоны Гарольда.)
ПОЛ. (с лестницы) Мам, а вдруг он не пойдет?
ПЕНЕЛОПА. Пол, иди, иди быстрей.
ПОЛ. (пошел) А если он все-таки не пойдет?
ПЕНЕЛОПА. Ну Пол, быстрее, быстрее. Доктор придет.
ГАРОЛЬД. (Вышел.) Какой еще доктор? Вы с ума посходили. Я ни в ком не нуждаюсь. Бы-бы-бы (пошел.)
ПОЛ. Мам, я сейчас, быстро, подожди.
(Рык.)
ГАРОЛЬД. Куда он пошел? Какого еще доктора вы придумали? Ну что ты молчишь, Пенелопа? Вы что, думаете — голубой супчик так просто отпустит?
ПЕНЕЛОПА. Гарольд, ну я же вижу, что тебе нужен врач. Тебе очень плохо.
ГАРОЛЬД. А кто вам сказал, что мне очень плохо? По-индейски это называется замбакити. Маленький шквальчик. А этого вашего венеролога я не желаю здесь видеть.
ПЕНЕЛОПА. Он очень приличный человек.
ГАРОЛЬД. Все мы приличные люди. (Пошел.)
ПЕНЕЛОПА. Может, тебе лучше лечь?
ГАРОЛЬД. Только для того, чтобы подохнуть. Или заниматься любовью. (Рык. Увидел Вудли.) Ааа, доктор! Доктор пришел. Как самочувствие? Что-то вы давненько к нам не заходили?
ВУДЛИ. Что с вами случилось, Гарольд?
ГАРОЛЬД. Замбакити, маленький шквальчик.
ВУДЛИ. Маленький шквальчик?
ПЕНЕЛОПА. Тропическая лихорадка.
ГАРОЛЬД. Вряд ли вы можете мне что-нибудь предложить. Вы меня не вылечите.
ВУДЛИ. Да, пока я не осмотрю вас — вряд ли. Но мне хотелось бы вам помочь.
ГАРОЛЬД. Не стоит прилагать усилий. Я вас не вызывал.
ВУДЛИ. Райен, вы категорически отказываетесь от помощи?
ГАРОЛЬД. А вам это надо повторить еще раз?
ВУДЛИ. Ну что ж, в таком случае — извините.
ПЕНЕЛОПА. Норберт, подожди. Гарольд, мне бы хотелось, чтобы ты был... подружелюбнее с доктором. Я знаю вас обоих, вы обязательно подружитесь. А сейчас необходимо, чтобы доктор помог тебе. Норберт, я прошу тебя, не уходи, ты же видишь, как ему плохо.
ГАРОЛЬД. (хотел вякнуть.)
ПЕНЕЛОПА. Гарольд, молчи!
ГАРОЛЬД. Только ради тебя. (Пауза.)
ВУДЛИ. Что с вами произошло, Гарольд? Вероятно, приступ малярии?
ГАРОЛЬД. (бред.) Малярия... как же... разве бывает малярия от укусов летучих мышей...
ВУДЛИ. Вас покусали летучие мыши?
ГАРОЛЬД. Да! Покусали! Однажды мы с полковником Харпером сидели на верхушке дерева с семейством летучих мышей, во время паводка. В воде кишели пираньи. Полковник Харпер лишился из-за них мизинца на ноге. (Смеется.)
ВУДЛИ. Озноб есть?
ГАРОЛЬД. У меня озноб. Жар. И обильный пот. Можете описать все это и дать свое имя: «Прогрессирующая зараза Вудли».
(Вудли в восторге от шутки.)
ПЕНЕЛОПА. Гарольд!
ГАРОЛЬД. Можете и лекарство от нее описать. Я его как раз принял.
ВУДЛИ. Вот-вот! Именно об этом я и хотел вас спросить. — Что же вы приняли?
ГАРОЛЬД. Я принял корень паквилининчиуа.
ВУДЛИ. Еще раз, пожалуйста, повторите...
ГАРОЛЬД. Корень паквилининчиуа. Это значит «клык кугуара». Лечит от всех болезней, кроме дрожи в коленках.
ВУДЛИ. Никогда о нем не слышал.
ГАРОЛЬД. Поздравляю. Вы стали третьим белым человеком на свете, кто о нем знает.
ВУДЛИ. (заинтересованно.) И вы сами наблюдали лечебное действие этого корня?
ГАРОЛЬД. 100 раз. Вот и сейчас я почти здоров.
ПЕНЕЛОПА. Я так рада, что вы нашли общий язык! Я так боялась, так боялась!..
ГАРОЛЬД. (протягивая Вудли.) Возьмите. Я вам дарю этот корень.
ВУДЛИ. Пожалуйста.
ПЕНЕЛОПА. Теперь я верю в любые чудеса!
ГАРОЛЬД. Правда, я мило вел себя, Пенелопа... (и т.д.)
ВУДЛИ. Все чаще и чаще, отбросив самомнение, мы обращаемся к фармакопее первобытных народов. Кураре, эфедрин — удивительные вещи мы иногда у них находим.
ГАРОЛЬД. Да ну! Неужели «мы находим»?
ВУДЛИ. Разумеется, это риторическое «мы». Мне лично ничего не попадалось.
ГАРОЛЬД. Вот у вас всё такое риторическое «мы». Отнять его у вас — и вы исчезнете!
ПЕНЕЛОПА. Гарольд! Прошу тебя...
ГАРОЛЬД. Вы, доктор, ваши паршивые врачебные манеры, этот ваш паршивый черный саквояж с чудесами... Что вы тут красуетесь? Вы знаете, кто наполнил этот саквояжик, чтобы вы могли с ним красоваться? Уж во всяком случае, не домоседы, вроде вас. Мужчины с большой буквы потрохами собрали все это, черт возьми! Мужчины с большой буквы — те, которые, не дрогнув, за эти чудеса сполна расплатились: страданиями, неблагодарностью потомков, одиночеством, смертью!
ВУДЛИ. (выведенный из равновесия.) Господи боже ты мой! (и т.д.)
ГАРОЛЬД. Так и слышу это ваше риторическое мы-мы-мыканье, в то время как мы с Лузлифом отправились за этим самым корешком. А теперь эти деятели заведут вечное свое: «Мы обнаружили его в болотистой сельве Амазонки. Мы всех вас вылечим. И мы опускаем скромненько глазки, принимая сердечную благодарность осчастливленного человечества». (Подскакивает к Вудли, изображает униженную благодарность.) Ах, доктор! Дай вам бог здоровья! Ах, спасибо! Целитель вы наш, защитник, вы нам жизнь дарите!
(Вудли, высвободив руку, осматривает ее,
словно пораженную болезнью.)
ПЕНЕЛОПА. Гарольд! (и т.д.)
ГАРОЛЬД. Что? Думал занять мое место! Думал примазаться к чужому сыну? Теперь уж мой черед все ему выложить. Чтобы он понял, почему я не считаю его в достаточной мере мужчиной.
ПЕНЕЛОПА. Господи, Гарольд!..
ГАРОЛЬД. Пошел! Пошел! Любитель чужих жен!
ВУДЛИ. Я думал, что она вдова.
ГАРОЛЬД. Так вот, ты ошибся, шарлатан!
ВУДЛИ. Не думаю...
ПЕНЕЛОПА. Какой ужас! (Делает шаг к Вудли.)
ГАРОЛЬД. Вон! Привет мамаше!
ПЕНЕЛОПА. (к Вудли) Ты просто представить себе не можешь, до чего мне это неприятно.
ГАРОЛЬД. Привет, я сказал!
ПЕНЕЛОПА. (с жаром.) Пожалуйста, передай от меня привет твоей маме!
ВУДЛИ. Спасибо.
ГАРОЛЬД. (хохочет.)
ВУДЛИ. (приходит в ярость.) Придется доложить о вас в департамент здравоохранения. Чтобы наложили карантин. А вдруг вы привезли какую-то скверную болезнь, без которой Америка вполне могла бы обойтись. Честь имею. (Уходит.)
ГАРОЛЬД. Да... Вот это я понимаю — повеселились!
ПЕНЕЛОПА. Жестокая, глупая сцена!
ГАРОЛЬД. Ничего, скоро снова научишься давить этих слизняков. Бывало, у тебя это получалось дельно.
ПЕНЕЛОПА. У меня? Я не помню.
ГАРОЛЬД. Мы были будь здоров парочкой! И опять станем. Что нам необходимо — так это медовый месяц. Начнем-ка прямо сейчас.
ПЕНЕЛОПА. Ты хочешь куда-нибудь уехать?
ГАРОЛЬД. Я уже съездил. Дома медком полакомимся.
       (Полу.) Иди сходи куда-нибудь, поиграй.
ПОЛ. Как — поиграй?
ГАРОЛЬД. Мы с мамой не хотим, чтобы нас беспокоили. Во всяком случае не раньше, чем через 3 часа.
ПЕНЕЛОПА. Он ведь еще не завтракал...
ГАРОЛЬД. Зайди куда-нибудь, позавтракай. Возьми в кармане у меня 100 долларов.
ПОЛ. Сотня долларов?!!
ГАРОЛЬД. Мельче у меня нет. Сдачи принесешь.
(Пол уходит.)
ГАРОЛЬД. Медовый месяц! медовый месяц! Ну скажи сама: медовый месяц!
ПЕНЕЛОПА. Как это... так сразу...
ГАРОЛЬД. Когда-то тебе это нравилось... так сразу!
ПЕНЕЛОПА. Вдруг бац — и медовый месяц.
ГАРОЛЬД. (подкрадываясь к ней.) Я ведь не сделаю тебе больно. Я буду нежен, как пирожное... не убегай от меня... Ведь это твой любящий муж идет к тебе. Я — твой муж. Общество нас одобрит.
       Ай, как зажата, как зажата!
ПЕНЕЛОПА. Не надо никогда так говорить с Норбертом.
ГАРОЛЬД. Сейчас ты думаешь головой, а не телом. Потому так и зажата. Забудь про Норберта. Расслабься. Настало время тела.
ПЕНЕЛОПА. Но у меня ведь и голова есть.
ГАРОЛЬД. У всех головы есть. Но сейчас — время тела. Расслабься. В идеале — тело женщины должно на ощупь быть как грелка с девонширским кремом. А ты сейчас как пакет с гайками.
ПОЛ. Папа...
ГАРОЛЬД. (все еще обнимая Пенелопу, но понимая, что все ушло.) Ты не мог смыться черным ходом?
ПОЛ. 100 долларов на один завтрак?
ГАРОЛЬД. Оставишь на чай.
ПЕНЕЛОПА. (внезапно освободившись от гипноза, выскальзывает.) У меня есть мелочь!
ГАРОЛЬД. В задницу мелочь!
         Прости, ради бога, искренне. С языка сорвалось. Во всех нас есть зажатость, перенапряжение. И все-таки вы оба должны понять: в семье снова появился глава — Гарольд Райен, и его слово — закон, и закон — то, что он сказал. Так уж устроен механизм этих часов.
(Рычит звонок.)
       Иногда даже я ненавижу эту штуку.
(Пол неуверенно идет к двери. Впускает Лузлифа,
который спал, явно не раздеваясь.)
ЛУЗЛИФ. Я тут смотрел мотоцикл...
ГАРОЛЬД. (Лузлифу.) Иди домой.
ЛУЗЛИФ. А что ты командуешь?..
        У тебя был когда-нибудь мотоцикл?
ГАРОЛЬД. (Пенелопе.) Пенелопа, нам надо уехать куда-нибудь. Да! Уедем — вот что мы сделаем. (Лузлифу.) Я не желаю говорить с тобой о мотоциклах. Иди домой!
ЛУЗЛИФ. Вот я прям щас иди домой... Нет у меня больше дома.
ПЕНЕЛОПА. (Лузлифу.) Вы тоже явились домой, никого не предупредив?
ЛУЗЛИФ. Не знаю... А, да... да! Так точно.
ПЕНЕЛОПА. Ну и как вас встретили?
ЛУЗЛИФ. Поговорим о другом лучше. Как меня встретили?..
ПЕНЕЛОПА. (Гарольду.) Алиса снова вышла замуж.
ЛУЗЛИФ. Да ну? Как замуж? Как это?
ПЕНЕЛОПА. А вы даже этого не узнали?
ЛУЗЛИФ. И за кого же она вышла?
ПЕНЕЛОПА. Она вышла за бухгалтера, по имени Стенли Кестенбаум.
ЛУЗЛИФ. Так вот оно что? «Кестенбаум, Кестенбаум!» Там такое было... Все только и кричали: «Кестенбаум, Кестенбаум!» Я думал, это они не по-нашему.
ГАРОЛЬД. А в остальном как там?
ЛУЗЛИФ. Никак не ожидал от нее такого. Брык — и умерла.
ПЕНЕЛОПА. Умерла?
ЛУЗЛИФ. Господи!
ПЕНЕЛОПА. (с болью.) Алиса умерла?
ЛУЗЛИФ. Нет... Да нет — какого дерьма!
(Внезапно умолкает.)
        Простите, Пенелопа.
ПЕНЕЛОПА. За что простить?
ЛУЗЛИФ. За «дерьмо». Или теперь это — нормально?
ПЕНЕЛОПА. Да кто умер-то?
ЛУЗЛИФ. Теща. Пожарные машины, аппараты искусственного дыхания, врачи, легавые, следователи...
ПЕНЕЛОПА. Что у вас случилось?
ЛУЗЛИФ. Ничего не случилось. Ну... подхожу к дверям квартиры. Живой — готовлю им сюрприз! Звоню. Старая карга миссис Уиллер спрашивает: «Кто там?» Я говорю: «А ну-ка угадай!» Тут же она и брякнулась.
ПЕНЕЛОПА. Какой ужас!
ЛУЗЛИФ. Ага. Откинула копыта. Ой, простите... Или это нормально?.. От Алисы я так и не добился никакого толку. Она подходит, а я держу старуху. Мертвую, как селедка. Сучье дело. Я вдруг подумал: а может, миссис Уиллер и без того умерла бы? Все равно — если б это оказался даже почтальон? А может, и нет. Прям не знаю! Вот тебе и мирная жизнь! Поди угадай, кого что прикончит...
ГАРОЛЬД. Со всяким может случиться.
ЛУЗЛИФ. Сначала — Нагасаки, теперь — она.
ГАРОЛЬД. Как насчет завтрака, дорогая?
ПЕНЕЛОПА. Завтрака?
ГАРОЛЬД. (командует.) Омлет и копченая селедка с жареной картошкой. И луковицу. Целиком. Хочу грызть луковицу, как яблоко. Понимаешь? (Пенелопа поворачивается, чтобы уйти.) И побольше апельсинового сока — целое море апельсинового сока!
ПЕНЕЛОПА. Умерла миссис Уиллер!
ГАРОЛЬД. Прекрасно. Принеси тогда и заказ миссис Уиллер впридачу.
ПЕНЕЛОПА. В жизни не думала, что человеческий язык способен произнести такие бессердечные слова.
ГАРОЛЬД. (непритворно озадачен.) Какие именно?
ПЕНЕЛОПА. (задушевно.) «Впридачу и заказ миссис Уиллер.»
ГАРОЛЬД. Она ведь на небесах. Услышать не может. Ничего, кроме абсолютного счастья она больше не испытывает. Жрать! Гарольд Райен жрать хочет!
ПЕНЕЛОПА. Медовый месяц...
ГАРОЛЬД. Медовый месяц временно отменяется!
(Замечает Пола.)
(С раздражением.) А парню все же лучше бы куда-нибудь пойти и потренироваться. У меня создается впечатление, что он совсем не бывает на воздухе. Зачитывается до обалдения и жарит мозги на калорифере.
ПЕНЕЛОПА. Ты не прав.
ГАРОЛЬД. Ну так я хочу сам убедиться, что он пойдет и потренируется. (Взрываясь.)
(Пол неуверенно подходит к двери, отворяет ее.)
ПОЛ. (Гарольду, униженно.) А в чем мне потренироваться?
ГАРОЛЬД. Вышиби мозги кому-нибудь из тех, кто тебя ненавидит.
(Пол уходит.)
ГАРОЛЬД. Жрать! жрать! жрать, черт побери!
ПЕНЕЛОПА. Нам придется пойти куда-нибудь позавтракать. Повариха вчера рассчиталась.
ГАРОЛЬД. А ты представь, что стала черномазой!
ПЕНЕЛОПА. Теперь такие слова употреблять не принято.
ГАРОЛЬД. Не надо мне читать лекции по расовым проблемам. Предрассудков у меня нет, ни на йоту. Я дрался плечом к плечу с мужчинами всех национальностей и рас, которые только водятся на белом свете. И валялся в постели со всяческими бабами, какие ни на есть, — от лапландок до новозеландок. А попади я на Южный полюс — так и там бы нашлось до чертовой матери пингвинов, похожих на меня как две капли воды. Займись кухней.
ПЕНЕЛОПА. Лишаешь меня всякого... достоинства.
ГАРОЛЬД. А что — теперь научились с достоинством жарить яичницу?
ПЕНЕЛОПА. Во всяком случае — не чувствуя себя домашней рабыней.
ГАРОЛЬД. (величественно.) Ступай. И жарь с достоинством — корочкой кверху. (Пенелопа выходит.)
       (Лузлифу.) Приходится воспитывать!
ЛУЗЛИФ. Ну-ну. Везет тебе... Стариков тут на тебя нет.
ГАРОЛЬД. Она, видите ли, собиралась замуж. А ночью заперлась от меня в спальне.
ЛУЗЛИФ. (разражается хохотом.)
ГАРОЛЬД. (обрывает.) Что тут смешного?
ЛУЗЛИФ. (виновато.) Ты же знаешь меня, старик...
(Входит Пенелопа.)
ГАРОЛЬД. (гремит.) Мне надо было дверь с петель сдернуть! Уши ей оборвать! кровать сломать! (Увидев ее.) Что тебе надо?
ПЕНЕЛОПА. Я... думала... может, тебе нельзя чего-нибудь из-за твоей тропической лихорадки?
ГАРОЛЬД. Да я могу сожрать хоть крокодила живьем! (Лузлифу.) Вот так — приходится затаскивать в постель собственную жену. Ее надо бы так прочехвостить, чтобы она довольна была, что может еще ползать. (Пенелопе.) Мы подыхаем с голоду. А? Ничего, да?
(Пенелопа исчезает.)
       Кстати, у нее два любовника!
(Лузлиф хихикает.)
(Под сердитым взглядом Гарольда сникает.)
ЛУЗЛИФ. Извини.
ГАРОЛЬД. Один — доктор. Берет состраданием. Миролюбием. Бьет на сентиментальность.
ЛУЗЛИФ. Ха!
ГАРОЛЬД. Он со своей любовью — вроде ретиария. Знаешь, кто такой ретиарий?
ЛУЗЛИФ. Это гладиатор, вооруженный трезубцем и сетью.
ГАРОЛЬД. (изумленно.) А ты откуда знаешь?
ЛУЗЛИФ. Ты рассказал.
ГАРОЛЬД. Когда это я успел?
ЛУЗЛИФ. Помнишь, мы на дереве сидели? с летучими мышами? Ты мне 14 раз рассказывал. Я считал.
ГАРОЛЬД. Не может быть!
ЛУЗЛИФ. У тебя появлялся такой странный блеск в глазах, и я говорил себе: «Господи, опять он собирается рассказывать, кто такой ретиарий!»
ГАРОЛЬД. Прости.
(Входит Пенелопа. Хочет что-то сказать,
Гарольд, подняв палец, останавливает ее.)
       Дай догадаюсь сам — завтрак на столе.
ПЕНЕЛОПА. Нет.
ГАРОЛЬД. А что же тогда?
ПЕНЕЛОПА. Я не желаю, чтобы меня прочихвостивали... Прочихвощивали... Я такого слова не слышала. Но услышав, сразу поняла, что не желаю, чтобы со мной делали такое. Я не желаю, чтобы меня прочихвощивали. Мне нужна любовь. Мне нужна нежность.
ГАРОЛЬД. Ты сама не знаешь, что ты хочешь. Так уж тебя сотворил господь.
ПЕНЕЛОПА. Я не дам себя прочихвощивать. Помню, однажды я видела, как ты выдрал плоскогубцами крючок из глотки у рыбы. Тогда ты поклялся мне, что рыба ничего не чувствует.
ГАРОЛЬД. Так она и не чувствует!
ПЕНЕЛОПА. Хотела бы я знать, что скажет специалист по рыбам.
ГАРОЛЬД. (качая головой.) Рыба ничего не чувствует.
ПЕНЕЛОПА. Ну а я — чувствую. Некоторые раны мучительны. Все равно — духовные они или физические. Я уже не та дурочка из забегаловки. Может, ты и прав насчет рыбы. Когда я работала в той забегаловке, я, может, тоже чувствовала не больше рыбы, но моя чувствительность сильно возросла. У меня появились кое-какие мысли, и кое-что я знаю твердо. Я теперь знаю гораздо больше — и многое, кстати, знаю про тебя.
ГАРОЛЬД. (почувствовав опасность.) Ну, например?
ПЕНЕЛОПА. Например, героизм — как концепция в целом и его сексуальные корни.
ГАРОЛЬД. А ну давай, выкладывай про сексуальные корни.
ПЕНЕЛОПА. Это не так просто; я не хотела бы сейчас в это вдаваться, потому что это прозвучит оскорбительно, пусть даже никто и не хотел бы никого оскорблять. Просто это правда.
       И часть этой правды в том, что в большинстве своем герои ненавидят свой дом, никогда надолго так не остаются, а появляясь дома, устраивают там кошмарный кавардак. И у них двойственное отношение к женщинам. В некотором смысле они их ненавидят. Они и войну так любят, в частности, за то, что могут захватывать вражеских женщин, которых не обязательно склонять к любви нежностью и лаской. Их можно, как ты говоришь... прочихвощивать... (пауза) в отместку.
ГАРОЛЬД. Это тебя в университете, что ли, научили?
ПЕНЕЛОПА. Меня многому научили в университете. Но это мне Норберт рассказал.
ГАРОЛЬД. (потемнев.) Твой докторишка?
ПЕНЕЛОПА. Да.
ГАРОЛЬД. А какая у него самая любимая вещь?
ПЕНЕЛОПА. (не уловив крутого поворота разговора.) Его самая любимая вещь? Наверное, скрипка?
ГАРОЛЬД. Он держит ее у себя в квартире?
ПЕНЕЛОПА. (все еще не понимая.) Да.
       Что ты задумал?
ГАРОЛЬД. Он приложил все силы, чтобы разрушить мою самую большую драгоценность — мнение обо мне женщины. Сравняться с ним я не берусь. Я выломаю дверь его квартиры и разнесу его скрипку вдребезги.
ПЕНЕЛОПА. Ты этого не сделаешь! Если ты это сделаешь — я уйду.
ГАРОЛЬД. (не раздумывая и без эмоций.) До свидания.
(Затемнение.)
Призраки.
(Фон Кенигсвальд и Ванда уже стали закадычными друзьями.)
Сначала — игра, смех.
ВАНДА. А у нас на небесах новый клуб.
КЕНИГ. Да, это правда.
ВАНДА. В нем, правда, только два члена, зато он растет.
КЕНИГ. Да, чтобы бросать кольца, и двоих хватит. А здесь, на небесах, умение бросать кольца — это всё! Сам Гитлер бросает кольца.
ВАНДА. И Альберт Эйнштейн бросает кольца.
КЕНИГ. И Моцарт бросает кольца.
ВАНДА. И Льюис Керрол, тот что написал «Алису в стране чудес», бросает кольца.
КЕНИГ. Джек-Потрошитель бросает кольца.
ВАНДА. И Уолт Дисней бросает! Сам Иисус Христос бросает кольца...
Танец, смех.
КЕНИГ. Да, ради этого стоило попасть сюда — узнать, что Иисус Христос тоже бросает! Между прочим, его чувство юмора мне импонирует. (Ха-ха.) Кстати, у него такая, голубая с золотом тренировочная куртка. Он носит ее, не снимая. Знаете, что у него на спине написано? «Легкоатлетический клуб имени Понтия Пилата»! Большинство не понимают. (Ха-ха.) Думают, и правда, есть такой легкоатлетический клуб имени Понтия Пилата.
ВАНДА. Стоп, а у нас тоже будут форменные куртки?
КЕНИГ. Еще бы! «Клуб почитателей Гарольда Райена». Розовые, а?
ВАНДА. Нет, зеленые!
        Ну хорошо, а что будет написано на спине?
КЕНИГ. А на спине будут нарисованы дрожащие коленки.
(Смех, танец.)
КЕНИГ. Да, у нас тут, кстати, очень хорошее ателье мод. Можно заказать любую форму, любые тренировочные костюмы — какие хочешь. Вот Иуда Искариот, например, — у него необычная черная кожаная куртка с черепом и скрещенными костями на груди. Ходит, всегда ссутулясь. Никогда никому в глаза не взглянет. А на куртке у него сзади написано: «Хочешь взлететь — научись...»
ВАНДА. (толкает его в бок.)
КЕНИГ. «...Научись петь.» Ха-ха!
(Входит Милдред, третья жена Гарольда.
Чувственная, неряшливая, груба, лет около 45,
попивает.)
КЕНИГ. А, хеллоу! Вы — Милдред, правильно? (2 решетка.)
МИЛДРЕД. Говорят, вы меня искали?
КЕНИГ. Вы были третьей женой Гарольда Райена? Правильно?
МИЛДРЕД. Да. (Проходка.)
КЕНИГ. Хотите вступить в Клуб почитателей Гарольда Райена? И носить красную куртку с дрожащими коленками на спине? Хотите?
МИЛДРЕД. Это обязательно? А кто эта девочка? (3 решетка.)
ВАНДА. Мистер Райен одолжил у меня именинный торт. А вообще-то я его не знаю...
МИЛДРЕД. А я уж думала, может, ты тоже его жена...
ВАНДА. Мне же всего 10 лет!
МИЛДРЕД. А ему только это и надо — десятилетнюю жену. Бывало, возвратится домой с войны или с сафари — и ну ошиваться возле молоденьких девочек.
ВАНДА. Вы не хотите в наш клуб? Ну, пожалуйста!
МИЛДРЕД. Деточка, все свое время я трачу на клуб анонимных алкоголиков, а Гарольд Райен — личность, которую я предпочла бы забыть. Из-за него я и пить начала. И первых двух жен он тоже довел до пьянства.
КЕНИГ. Потому что был жесток?
МИЛДРЕД. Подрасти прежде...
КЕНИГ. Хм...
МИЛДРЕД. Домой Гарольд обычно врывался не иначе, как трубя и рыча. Пинал сапогами мебель, плевал в камин и по всем углам. Дарил мне рыбьи чучела и каски с дырками. Потом сообщал, что он заслужил награду, которую только женщина может ему дать, и начинал срывать с меня платье. Несет меня в спальню, причем по дороге я должна была визжать и лягаться. Для него это было очень важно. Я лягалась и визжала — старалась быть хорошей женой. Потом я должна была вообразить мчащиеся стада бизонов. Это у меня не получалось, но я делала вид, что вижу... Не успевала я произнести слово «бизон», как все было кончено. Он опять уезжал.
КЕНИГ. Печально.
МИЛДРЕД. (безучастно.) Да? (Пауза.) У меня есть теория, почему мужчины друг друга убивают и всё ломают.
КЕНИГ. Йа! (то есть по-немецки «да...»)
МИЛДРЕД. Да так, чепуха. Дурацкая теория. Просто я хотела сказать, что всё это на сексуальной почве... что это из-за секса. Но так ведь все можно свести к сексу, кроме выпивки.
       Мир вам! (Простирает руки. Затемнение.)
       — Я хочу играть!
       — Я хочу бросать кольца!

ЛУЗЛИФ. Пойти на похороны тещи?
ГАРОЛЬД. Обязательно. И не просто сходи, а при полной парадной форме!
ЛУЗЛИФ. Но это против Устава. Я не имею права носить форму.
ГАРОЛЬД. Надень свою форму и все регалии — и пусть они только попробуют взглянуть на тебя косо.
ЛУЗЛИФ. Алиса удавится от злости...
ГАРОЛЬД. Не удавится. Она будет чувствовать безотчетный страх. И она, и этот Кастенбаум... Когда я был еще молодым новобранцем в Испании, бывало, я поражался: и зачем это солдаты рвут штыками картины, отстреливают статуям носы и испражняются в концертные рояли? Теперь понимаю: это чтобы внушить штатским чувство глубочайшего уважения к человеку в форме. А чувство это — ни что иное как безотчетный страх! (Поднимает бокал.) За наших женщин!
ЛУЗЛИФ. А я думал, у нас больше нет женщин.
ГАРОЛЬД. Белый свет кишмя кишит женщинами для нашего с тобой удовольствия.
(Рычит звонок.)
       (Подходя к двери.) Может, это моя следующая жена? (Впускает Шатла с розами.)
ШАТЛ. (при виде Гарольда озадачен.) Привет.
ГАРОЛЬД. Добро пожаловать, прелестный бутончик.
ШАТЛ. Пенелопа дома?
ГАРОЛЬД. Эти цветики для нее?
ШАТЛ. Я пришел извиниться.
ЛУЗЛИФ. Прямо по адресу!
ШАТЛ. Я тут свой пылесос забыл...
ГАРОЛЬД. А мой — бывает, стоит на взводе годами, забытый и заброшенный.
ШАТЛ. (внезапно догадавшись, кто такой Гарольд.) Ааа! Ах ты господи... (Пауза.) А вы... Лузлиф Харпер?
ЛУЗЛИФ. Наше вам!
(Шатл падает в обморок.)
ГАРОЛЬД. (с ликующим воплем.) Вот о чем я всю жизнь мечтал, Лузлиф! Чтобы взрослый мужик узнал меня и — бац! — с копыт!
.##
ГАРОЛЬД. Перестань, полковник, перестань! Похороны были что надо.
ЛУЗЛИФ. Да я же говорил тебе, форма не поможет. Не поможет форма!
ГАРОЛЬД. А я говорю тебе, в глубине души все. чувствовали безотчетный страх.
ЛУЗЛИФ. Вот-вот! у тебя всё в глубине! Когда же, наконец, и на поверхности произойдет что-нибудь хорошее?
ШАТЛ. Ха-ха-ха!
ЛУЗЛИФ. Чё ты ржешь?
ШАТЛ. Я всё никак не могу поверить, ребята, — мы едем в Африку! Вы — мои друзья. Вы, которые провели восемь героических лет спина к спине, так сказать, у одной мачты!
ЛУЗЛИФ. Ага! Только семь с половиной из этих восьми лет мы провели в наркотическом дурмане.
ШАТЛ. То есть как? — в наркотическом дурмане?
ГАРОЛЬД. Лузлиф!
ЛУЗЛИФ. А что? Однажды нас спасли от голодной смерти индейцы племени люпа-лупа. Спасли и накормили таким странным голубеньким супчиком.
ШАТЛ. Голубеньким супчиком?
ЛУЗЛИФ. Да, голубеньким супчиком. Он высосал из нас всю волю и сделал нас вялыми и непредприимчивыми, и еще кое-что.
ГАРОЛЬД. Лузлиф!
ЛУЗЛИФ. Да, да. Что-то вроде химической кастрации.
ШАТЛ. Я не понимаю.
ГАРОЛЬД. Индейский наркотик. Нас потчевали им насильно.
ЛУЗЛИФ. Ага.
ГАРОЛЬД. Ну что ты болтаешь!
ШАТЛ. А как он действует?
ГАРОЛЬД. Обыкновенно. Наешься его — и всё просто становится таким туманным... Всё перед глазами плавает в таком медовом тумане с сиреневыми разводами. — У кого как. Вон Лузлиф однажды наступил на таракана шести дюймов длины, и мы плакали несколько часов подряд.
ЛУЗЛИФ. Ага. А потом устроили похороны. И шесть дней поминки справляли.
ШАТЛ. Потрясающе!
ГАРОЛЬД. А Лузлиф потом еще прочитал индейцам лекцию о текущем ремонте и профилактике гидравлических систем бомбардировщика Б-36.
ЛУЗЛИФ. Но мы все-таки нашли эти вонючие алмазы!
ГАРОЛЬД. Заткнись!
ПОЛ. Руки вверх!
ЛУЗЛИФ. Откуда у тебя винтовка, Пол?
ПОЛ. Отец купил, 14 калибр!
ГАРОЛЬД. Пусть привыкает.
ПОЛ. Кому я сказал — руки вверх! А теперь к стене! К стене, полковник!
ЛУЗЛИФ. Ну ладно, хватит. Надо бы что-то придумать, чтобы у парня голос поменялся. Где бы нам достать бычьи яйца — мы бы их поджарили.
ПОЛ. Себе поджарь.
ЛУЗЛИФ. О! На что ты обиделся, парень?
ГАРОЛЬД. Он не парень, а мужчина.
ПОЛ. Козел!
ГАРОЛЬД. Что, Пол? Всё еще скучаешь по матери?
ПОЛ. Нет, не скучаю.
ГАРОЛЬД. А то можешь отправляться к ней, если хочешь стать бабой и болтаться среди баб.
ШАТЛ. Ха-хах-ах-ах-ах!
ЛУЗЛИФ. Ты что?
ШАТЛ. А мы, правда, поедем искать, куда слоны уходят умирать? Я всё про Африку думаю, и про слонов. А?
ЛУЗЛИФ. Я не знаю. Слышь, Гарольд, я не знаю. Я, пожалуй, не поеду. Хватит с меня. У вас у всех хоть есть место, куда можно вернуться. А мне так больше возвращаться некуда. На хера я поеду?
ШАТЛ. Я тоже одинок. Но ведь это еще одна причина, чтобы ехать в Африку. Гарольд, и вы ведь тоже?..
ЛУЗЛИФ. Хрен его знает. Я все-таки любил эту Алису.
ГАРОЛЬД. Но ты же видел, сам видел, во что она превратилась!
ЛУЗЛИФ. Причем тут «превратилась»!
ГАРОЛЬД. Ни при чем. Действительно ни при чем. Она всегда была женой поганой. Всегда возражала против любого настоящего мужского дела. Что смотришь?!
ЛУЗЛИФ. Ага! Твои настоящие мужские дела.
ГАРОЛЬД. Заткнись!
ШАТЛ. Ну вы все-таки как-то...
ГАРОЛЬД. Что «все-таки»? Да он одно время был самым отчаянным летчиком-испытателем в стране. Пока не откопал эту блядь на какой-то свалке. И она заставила его стать страховым агентом. Лучшего летчика-испытателя!
ПОЛ. Руки вверх!
ГАРОЛЬД. Пол, прекрати.
ШАТЛ. А вы что, действительно были страховым агентом?
ЛУЗЛИФ. А что? Непохож?
ШАТЛ. Нет, ничего... Но по-моему, любая жена должна гордиться, что у нее муж — летчик-испытатель. Я не знаю, я бы гордился.
ПОЛ. Д-д-д!
ГАРОЛЬД. Пол, не мешай!
ШАТЛ. А это опасно — испытывать самолеты?
ЛУЗЛИФ. Я думаю, с пылесосами проще.
ШАТЛ. Нет, ну я серьезно. Опасно?
ЛУЗЛИФ. Да не знаю я, хрен его знает. Ты, понимаешь ли, один черт знает где. А на самолете этом никто до тебя не летал. Вводишь его в пике, всё начинает стонать и вибрировать, и тут какая-нибудь трубка вдруг лопается. И тебе в морду как брызнет струя масла. Или бензина, или жидкости от гидропривода. Ты ничего не соображаешь, понять не можешь, как тебя, к дьяволу, угораздило в такую завируху влипнуть. Берешь ручку на себя, и на пару секунд вырубаешься. Когда приходишь в себя, обычно уже все в полном порядке. Кроме того, что весь с головы до ног в какой-то жиже. Работа как работа. Но попробуй докажи это Алисе.
Звонок.
ШАТЛ. Что за кошмарный звук!
ГАРОЛЬД. Пол, посмотри, кто там.
ШАТЛ. Лузлиф, а вертолет в Африку вы поведете?
ЛУЗЛИФ. Хрен его знает, я все-таки любил ее по-своему.
ГАРОЛЬД. А вы знаете, Шатл, в Африке-то можно и потеряться. Потом дикие звери. У?
ШАТЛ. Да ради Бога! Мне бы хоть одно настоящее приключение в жизни. Я никак не могу поверить — вы мои друзья!
ПОЛ. Пап, это мама.
ЛУЗЛИФ. Вставай.
ШАТЛ. А что?
ЛУЗЛИФ. Всё. Съездили в Африку. Привет, Пенелопа.
ГАРОЛЬД. Заткнись. Кто мне обещал не приходить сюда ни под каким видом?
ПЕНЕЛОПА. Я пришла за своими вещами.
ГАРОЛЬД. Хотела прокрасться через черный ход?
ПЕНЕЛОПА. Почему, я позвонила. Мне показалось, что черный ход как раз и создан для таких низших организмов, таких бесполезных созданий, как я.
ГАРОЛЬД. Ну в общем, правильно. Все твои вещи уже на свалке. Справку о том, как туда проехать, можно получить в городской санэпидемстанции.
ПЕНЕЛОПА. Спасибо. Кроме того, я пришла за Полом.
ГАРОЛЬД. Если он с тобой пойдет.
ПЕНЕЛОПА. Разумеется. Говорят, вы брали его с собой на похороны?
ГАРОЛЬД. Да. Потому что оказалось, что он никогда не видел трупов. А там на кладбище он увидел их целую дюжину. Сразу. Парню к этому надо привыкать. Смерть — вещь совершенно естественная. Ничего, если я предложу тебе выйти вон?
(Шатл заворчал.)
ГАРОЛЬД. А если ты пришла заодно повидаться еще и со своим домашним врачом, так он уже два дня дома не появлялся.
ПЕНЕЛОПА. Он знает, что ты разбил его скрипку.
ПЕНЕЛОПА. О-о-о! Вы уже виделись. Ну и как он на это реагировал? Когда ломаешь что-нибудь, самая изюминка в том, как реагирует на это владелец. А?
ПЕНЕЛОПА. Он... Он плакал.
ГАРОЛЬД. Чего я и добивался.
ПЕНЕЛОПА. Скрипке было двести лет. Он так надеялся, что кто-нибудь будет на ней играть еще лет через двести.
(Лузлиф заворчал.)
ГАРОЛЬД. Через двести лет? Шатл!
ШАТЛ. А? Привет, Пенелопа.
ГАРОЛЬД. Шатл, ты тоже надеешься, что твоим пылесосом будут пользоваться через двести лет?
ПОЛ. Вы забыли. (Поставил пылесос.)
ШАТЛ. Спасибо. Это шутка, конечно. Да? Его срок службы пятнадцать лет.
ГАРОЛЬД. Забирай свои вещи и уходи.
ШАТЛ. Пенелопа, вы знаете, по-моему, он — самый замечательный парень. Характер у него, конечно, непростой. А у кого он простой? Напрасно вы с ним так. Они... они берут меня с собой в Африку.
ЛУЗЛИФ. Поедешь ты в Африку, в какую еще, блядь, Африку?
ПЕНЕЛОПА. Шатл, так по-вашему, я поступила ужасно, оставив его?
ШАТЛ. Не знаю. Не знаю. Но если б я был его женой, я бы никогда от него не ушел. Никогда. Не знаю.
ЛУЗЛИФ. А вот я не хотел бы быть женой такого. И такого, как я, тоже бы не хотел.Спятили мы все давно, вот что!
ГАРОЛЬД. Ты это о чем, Лузлиф?
ЛУЗЛИФ. Ни о чем. Не по мне это, то, что ты с этой штукой сделал, со скрипкой этой. Жалко! Ты-то ведь на скрипке не играл никогда. Не знаешь, что это такое. А я играл. Правда, забыл уже все. Но когда ты эту штуку расквасил, мне вот что пришло в голову: Господи, может, я снова стану играть на скрипке. А ты, как ребенок, расквасил скрипку. Говоришь, отнял ее у Вудли? Да ты ее у всех отнял. Может, он продал бы ее мне. Глядишь, и я получил бы от нее какое-никакое удовольствие. Потом мог бы ее продать кому-нибудь. И он тоже бы удовольствие получил. А когда ты расквасил ее, и Пенелопа ушла, я сказал себе: Господи, ну кто может винить ее! Не по мне всё это!
ГАРОЛЬД. Так. Может, и тебе пришло время уйти?
(Лузлиф повернулся.)
ГАРОЛЬД. Тебе, тебе, безмозглый остолоп.
ЛУЗЛИФ. Я... знал, что ты так думаешь. Конечно, тот, кто сбросил на город атомную бомбу, не может не быть немножко туповат.
ГАРОЛЬД. Да это единственный прямой и решительный поступок за всю твою жизнь.
ЛУЗЛИФ. Не думаю. А ведь мог бы стать таким. Если бы я не сделал этого, если бы я сказал себе: «В задницу! Пусть все эти люди там, внизу, живут.»
ШАТЛ. Но ведь это были враги, по-моему, шла война?
ЛУЗЛИФ. Ну и что? А по-моему, войны были бы куда лучше, если бы иногда кто-нибудь из ребят говорил себе: «Господи! Этого я не должен делать даже врагу! Это уже слишком.» Ты мог бы стать вроде мастера, который делает скрипки. Тут даже не надо знать, как их делают. Достаточно было бы просто не ломать. А я мог бы стать отцом всех этих людей из Нагасаки. И матерью заодно тоже. Просто не сбросив на них бомбу. Вместо этого я отправил их на небеса. А я не думаю, чтобы там что-нибудь было. Пока!
ПЕНЕЛОПА. Куда же вы пойдете, Лузлиф?
ЛУЗЛИФ. Не знаю. Пожалуй, женюсь на первой же шлюхе, которая будет добра ко мне. Может, работать пойду. В магазин мотоциклов. Пока, ребята.
ШАТЛ. Ну и что же нам теперь делать? Кто же поведет наш вертолет? Да. Нам просто нужен новый пилот, и всё. В Африку! Вы же меня пригласили. А теперь вот пилот нужен... Я, может быть, что-то не то говорю?
ГАРОЛЬД. Вы что, в самом деле решили, что Гарольд Райен отправится в Африку с торговцем пылесосами?
ШАТЛ. Причем здесь пылесосы? Одно другому не мешает. Вы же сами меня пригласили! Чем же, интересно, я хуже вашего Лузлифа. Чемпион по борьбе. Подумаешь, он бомбу сбросил. Великая честь. Да я, может, ему сто очков вперед дам. Не глядя. И кстати, неизвестно еще, как бы он повел себя в Африке. Ну в общем, нам нужен новый пилот.
ГАРОЛЬД. Вон. Вон. Слышите? Вон. Я говорю, вон.
ШАТЛ. То есть как это «вон»? Ведь вы же сами меня пригласили... Но мы же договорились... Друзья. Ну хорошо. Я не обращаю внимания на ваши слова. Я ухожу. Но я вернусь.
ГАРОЛЬД. Вон.
ШАТЛ. Я всё понимаю. До свидания.
ГАРОЛЬД. И не вздумайте возвращаться. Не вздумайте!
ШАТЛ. Хорошо. Но я всё равно считаю, что вы самый замечательный парень из всех, кого я знаю, а знаю я, слава Богу, немало.
Пошел. Обернулся.
ШАТЛ. Гарольд, у вас и вовсе не останется друзей, если вы так будете себя вести. До свидания. Пол, до свидания.
Пауза.
ГАРОЛЬД. Я бы попросил оставить меня одного.
ПЕНЕЛОПА. Я ухожу. Но я хотела бы тебя попросить. Для меня это очень важно, и для Пола тоже. Скажи ему сейчас, что его жизнь была ему подарена любовью. Пусть даже ты меня сейчас ненавидишь. Скажи нам обоим, что в нашей жизни когда-то была любовь.
Большая пауза.
ПОЛ. А мне все равно, все равно, была у вас любовь, или нет. Наплевать! Я пойду в свою комнату и запру дверь. Не хочу больше слушать!
Большая пауза.
ГАРОЛЬД. А как поживает наш добрый доктор? Вы уже свили с ним где-нибудь любовное гнездышко?
ПЕНЕЛОПА. Он уехал в Сан-Луис, к своей матери. Он боится тебя. Он думает, что ты хочешь с ним драться.
ГАРОЛЬД. И тебе не отвратительна его трусость?
ПЕНЕЛОПА. По-моему, он ведет себя исключительно разумно.
ГАРОЛЬД. Исключительно разумно! Во что превратилась эта страна! Мужчины уклоняются от драк, а женщины их обожают. Да... Дни величия Америки прошли. Она нахлебалась голубого супчика.
ПЕНЕЛОПА. Голубого супчика?
ГАРОЛЬД. Да! Голубого супчика. Индейский наркотик. Им потчуют насильно. Наешься его, и всё становится туманным. Всё плавает в медовом тумане с сиреневыми разводами, и ничего не чувствуешь.
ПЕНЕЛОПА. Звучит заманчиво.
ГАРОЛЬД. Заманчиво, говоришь? Да ведь это не жизнь и не смерть, сплошное бессмысленное марево с серебристыми разводами. И так семь лет, ты понимаешь, семь лет! Вот так! Что с того, что мы нашли эти вонючие алмазы! Какой ценой за это заплачено! Семь лет идиотизма и нелепых сновидений! Я не знаю, как я выжил все эти кошмарные годы!
ПЕНЕЛОПА. Гарольд!
ГАРОЛЬД. Твое небесное лицо, Пенелопа, жена моя! сияло передо мной, подымая меня с колен, заставляя осилить еще шаг, еще на шаг стать ближе к дому...
ПЕНЕЛОПА. Гарольд!
ГАРОЛЬД. Семь лет тоски и страдания, а что взамен? Лузлиф, предавший не моргнув глазом! Торговец пылесосами. Домашний врач. Семь лет пустоты и одиночества, когда могло быть столько всего. Я должен действовать, быть в гуще событий! Взлетать и падать, бросать вызов и принимать его! Принимать, а не возвращаться в окаменевший дом, где тебя давно никто не ждет. И только чудом не вышвыривают за порог.
ПОЛ. (Выскакивает с винтовкой.) Мама!
ГАРОЛЬД. Она заряжена?
ПОЛ. Да!
ГАРОЛЬД. Ты хотел защищать от меня свою мать?
ПОЛ. Да.
ГАРОЛЬД. Ну давай, защищай!
ПОЛ. Папа!
ГАРОЛЬД. Давай, давай! Ну! Ну!
ПОЛ. Папа!
ПЕНЕЛОПА. Ты чего добиваешься, Гарольд? Чтобы он убил тебя? Вот чего тебе не хватает, да? Ты звереешь оттого, что никто не хочет лишить тебя жизни?
ГАРОЛЬД. Помолчи, я занимаюсь воспитанием сына. Поднимай ружье.
ПОЛ. Я не хочу.
ГАРОЛЬД. А я хочу, хочу, чтобы ты рассвирепел. Хочу, чтобы твоих силенок хватало не только на то, чтобы выскакивать с криком «мама!»...
ПЕНЕЛОПА. Гарольд! Оставь его!
ГАРОЛЬД. Нет, пусть он продолжает. Пусть он кричит, что не потерпит такого отношения к матери. Тебе же это нравится. Пусть он выгонит меня из этого дома. Пусть убьет.
ПОЛ. Папа!
ГАРОЛЬД. Что?
ПОЛ. Папа, это твой дом.
ГАРОЛЬД. И что? Мой сын, единственный сын Гарольда Райена, он что? Похоже, собирается стать взрослым, тоже превратиться в такого вот докторишку? любителя исчезать в опасный момент?
ПОЛ. Тебе до этого, я думаю, нет никакого дела. Ты не знаешь меня. И маму ты тоже не знаешь. Не думаю, чтобы ты вообще кого-нибудь знал. Со всеми говоришь совершенно одинаково.
ГАРОЛЬД. Сейчас я с тобой говорю мягко и спокойно.
ПОЛ. Ага. Но того и гляди, опять начнешь орать.
ПЕНЕЛОПА. Он прав, Гарольд! По-твоему, мы только фигурки в игре. На одной написано «женщина», на другой — «сын». Нет только той, на которой написано «враг». И ты растерян.

ВУДЛИ. Мир вам, Пол и Пенелопа!
ПЕНЕЛОПА. Норберт, ты зачем пришел?
ВУДЛИ. А что? Теперь мне запрещено и появляться в этом доме? Пол, как твоя астма? Как нарыв на пальце? Напрасно ты разговариваешь со мной таким тоном.
ПЕНЕЛОПА. Норберт! Я прошу тебя! Уйди.
ВУДЛИ. А разве вы не хотите полюбоваться на мою бедную распятую скрипочку?
ПЕНЕЛОПА. Норберт!
ГАРОЛЬД. Ваша скрипочка, доктор, приняла смерть за ваши грехи.
ВУДЛИ. За мои грехи? О, наконец-то я услышал голос Гарольда Райена, легендарного героя нашего времени.
ГАРОЛЬД. Что же вас заставило прийти сюда, доктор?
ВУДЛИ. Чувство собственного достоинства, с вашего позволения.
ГАРОЛЬД. Ну что ж, собеседник достойный.
ПЕНЕЛОПА. Пол, иди сюда!
ВУДЛИ. Запомните, Гарольд, сколько бы трупов и развалин вы не нагородили нам в назидание, мы только в одном убеждаемся всё больше и больше: до чего же вы жестоки.
ПЕНЕЛОПА. Норберт!
ВУДЛИ. Да, в этом мы убеждаемся всё больше и больше.
ПЕНЕЛОПА. Гарольд, я вызову полицию!
ГАРОЛЬД. Зачем полицию?
ВУДЛИ. Действительно, зачем?
ГАРОЛЬД. Кровопролития не будет. Я же знаю, как он будет драться. Единственным доступным ему способом. Словами. Я правильно вас понял, доктор?
ВУДЛИ. Совершенно верно.
ГАРОЛЬД. Ну вот. Зачем же звать полицию? Это я могу сокрушить его чем угодно. От гаубицы до зубочистки. Но он-то пришел повергать Гарольда Райена словами!
ПОЛ. Доктор Вудли...
ГАРОЛЬД. А вот мальчику действительно лучше уйти отсюда.
ПОЛ. Я хочу сказать... Я хочу сказать вам всем...
ГАРОЛЬД. Я сказал — уйди!
ВУДЛИ. Гарольд! Вы грязный гнилой ублюдок. Вы живое ископаемое. Что-то типа таракана или мокрицы. Вы — сукин сын.
ГАРОЛЬД. Я знал, что он вернется. Я знал, что вы вернетесь, доктор. Я ждал вас.
ВУДЛИ. Но я еще не все сказал. Самого главного. По-моему, вы, Гарольд Райен, просто смешны. Смешны и жалки одновременно.
ГАРОЛЬД. Вы отдаете отчет в своих словах?
ВУДЛИ. Вполне.
ГАРОЛЬД. И как вы себя чувствуете при этом?
ВУДЛИ. Превосходно.
ГАРОЛЬД. Я вас поздравляю. В свой смертный час человек имеет право на хорошее настроение.
ПЕНЕЛОПА. Гарольд, если ты подойдешь к нему, я выстрелю! А ты уходи отсюда, Норберт. Гарольд! Я выстрелю!
ГАРОЛЬД. Да. Странная вещь — стоит кому-нибудь получить в руки ружье, как он тут же начинает всем вокруг объяснять в точности, что они должны делать.
ПЕНЕЛОПА. Гарольд, сядь в кресло и не шевелись, пока Норберт не уйдет.
ГАРОЛЬД. Да, Совет национальной безопасности пришел бы в ужас.
ПЕНЕЛОПА. Не подходи ко мне, я буду стрелять, Гарольд.
ГАРОЛЬД. Я попросил бы вас выйти вон.
ПЕНЕЛОПА. Отпусти со мной Норберта. Я прошу.
ГАРОЛЬД. Он может идти.
ПЕНЕЛОПА. Норберт!
ГАРОЛЬД. Он может идти. Если сейчас же станет на колени и поклянется мне, что не считает меня смешным.
ПЕНЕЛОПА. Норберт, сделай это ради меня.
Большая пауза.
ГАРОЛЬД. Ну все. Вы еще встретитесь. На небесах.
ВУДЛИ. Прощай, Пенелопа.
ПЕНЕЛОПА. Норберт! Я тебя ненавижу за то, что ты сюда пришел. Побеждать Гарольдов — не твое дело. И торчать здесь, цепляясь к нему, пока тебя не прикончат — тоже не твое дело.
ВУДЛИ. Прощай, Пенелопа.
ГАРОЛЬД. Я попросил вас выйти вон!
ПЕНЕЛОПА. Я вызову полицию! Как вы мне оба отвратительны с вашей спесью!
ГАРОЛЬД. Ну что? Вы хотите повторить еще раз, что я смешон?
ВУДЛИ. Мало того. Вы клоун. Трагический, великолепный клоун. Клоун-убийца. Палач обыкновенный. Но все же клоун. Уберите пушку, Гарольд. Это старая реприза. Не такое уж вы исчадие ада, чтобы убить безоружного.
ГАРОЛЬД. А на небесах, там, говорят, что-то вроде рая.
ВУДЛИ. А вы там были.
ГАРОЛЬД. А я смотрю, вы надежды не теряете.
ВУДЛИ. Как бы то ни было, пощады не запрошу.
ГАРОЛЬД. Ну что ж, чего не просят, того и не дают.
ПОЛ. Папа! Пока тебя не было с нами, я все время думал: вот придет отец... И вот ты пришел. Я, конечно, чего-то не понимаю. Зачем ты пришел? Ведь мы же тебе не нужны. И ты, в общем-то, тоже никому не нужен. Мне, конечно, плевать, была ли моя жизнь мне подарена любовью. Но я ждал тебя, я в тебя верил. Вот и всё. Можно, я пройду. Я хочу уйти. (С лестницы.) Да, а я запомнил: Моравич! (Ушел.)
ВУДЛИ. У вас неплохая голова, иначе я бы не пришел сюда. И в ней сейчас бьется и кричит вопрос, осмысленный и честный: «А может, Гарольд Райен и в самом деле клоун?» И тут же ответ:
       «Да!»
       Вы больше никогда не сможете принимать себя всерьез!
       А этот магический корешок, что вы мне дали! Мне сделали анализ его состава. Как выяснилось, его открыл ботаник из Гарварда в 1893 году! Он изучал пять лет эти ваши знаменитые джунгли, причем единственным его оружием были доброта, способности к языкам и перочинный ножик.
       Вы не поднимете на меня руку. И больше никому не причините зла.
ГАРОЛЬД. А герой нового типа — вы?
ВУДЛИ. Что до меня — я не сподобился благодати. Поклонение толпы мне...
ГАРОЛЬД. Ну-ну, не скромничайте...
ВУДЛИ. И все же героем новой формации будет человек науки и мира — вроде меня. Конечно же, он вас обезоружит. Хватит стрельбы, хватит, хватит!
ГАРОЛЬД. Но я принес же все-таки какую-нибудь пользу?
ВУДЛИ. С тех пор, как вы принялись убивать ради самого процесса убийства — сами же вы стали источником страданий рода человеческого.
ГАРОЛЬД. Ну что ж. Доведите ваше дело до конца.
ВУДЛИ. Я совершенно удовлетворен.
ГАРОЛЬД. Вы совершаете ошибку. Одряхлевшие допотопные хищники вроде меня особенно опасны, если их подранить. А вы меня подранили.
ВУДЛИ. Опять кривляетесь!
ГАРОЛЬД. Один из нас должен остаться на поле боя мертвым.
ВУДЛИ. Вы что, собираетесь убить друга? Или вы не видите, насколько вы мне симпатичны?
ГАРОЛЬД. Сейчас я вас убью.
ВУДЛИ. Нет!
ГАРОЛЬД. Чувства собственного достоинства я лишился, а вместе с ним — и своей солдатской чести. Теперь мне ничто не помешает застрелить безоружного.
ВУДЛИ. Но взамен вы могли бы обрести новое достоинство — достоинство милосердия. Вы можете перемениться!
ГАРОЛЬД. Что-то саблезубый тигр не смог!
ВУДЛИ. (болезненно.) О господи! Вы и правда собираетесь меня убить!
ГАРОЛЬД. А на небесах, говорят, что-то вроде рая. Вам должно там понравиться.
ВУДЛИ. Что вы за чудовище!
ГАРОЛЬД. Человек, мужчина, каким он и задуман — мстительная, способная уничтожать себе подобных обезьяна.
ВУДЛИ. Что вы за чудовище...
ГАРОЛЬД. Время! Время пришло.
ВУДЛИ. (на коленях.) Не стреляйте!
ГАРОЛЬД. (колеблется, опускает ружье.) Не могу.
ВУДЛИ. Господи! Слава тебе!
ГАРОЛЬД. Ползи домой.
ВУДЛИ. Спасибо вам. Вы сохранили мне жизнь.
ГАРОЛЬД. Она теперь вроде моей — мусор.
ВУДЛИ. Но можно же начать жизнь заново!
ГАРОЛЬД. Да — где-нибудь. Возможно, даже в этом городе, но не здесь. Не здесь. Скажите Пенелопе, что я любил ее — на свой клоунский манер. И Полу. Скажите ему: пусть становится целителем.
ВУДЛИ. А вы что будете делать?
ГАРОЛЬД. Воспользуюсь уборной, если вы не против.
ВУДЛИ. Винтовку оставьте здесь.
ГАРОЛЬД. Отнесу ее на место, в комнату Пола.
ВУДЛИ. Дайте мне честное слово, что вы именно это собираетесь делать.
ГАРОЛЬД. Если оно еще чего-то стоит — что ж, Гарольд Райен — клоун дает свое священное слово. (Уходит в коридор.)
(Вудли смотрит ему вслед полным тревоги,
беспомощным взглядом. Тишина.)
ВУДЛИ. Гарольд!
(За сценой выстрел.)
(Дым. Музыка: «Небеса». Выходит Гарольд.)
ГАРОЛЬД. Я — Гарольд Райен. Во всевозможных войнах я уложил человек 200 — как профессиональный солдат. Я и других зверей ухлопал не одну тысчонку, так, из спортивного интереса.